Реферат на тему:


Воспользуйтесь поиском к примеру Реферат        Грубый поиск Точный поиск






Загрузка...
В

В. Г. Космина

ПРОБЛЕМА исторический факт в классическом, неклассические И постнеклассической науке

В последние три десятилетия происходят радикальные изменения в основах всего научного знания. Эти изменения характеризуют как "четвертую глобальную научную революцию, в ходе которой рождается новая постнеклассическая наука" [1, с.626]. Приобретают новый смысл все основные категории научного познания: теория, метод, объяснения, обоснования, особенно его базовый компонент - факт. В разные периоды истории науки трактовка факта было неодинаковым. В классической науке (XVII-XIX вв.) Он считался восходящей повторяющейся единицей ( "атомом") научных исследований, объективно отражает реальность, если может быть подтверждена опытом. Неклассическая наука (ХХ в.) Констатирует зависимость его значений в сложных и "неочевидных" системах (например, в квантовой механике) от условий, средств и теоретического обоснования самых опытов, а потому для подтверждения научного статуса он нуждается в дополнительном признании соответствующей научным сообществом. Современная постнеклассическая наука рассматривает факт как элемент сложнейшей, способной к самоорганизации системы взаимосвязей, в которую включена и человек, а значит, в оценке факта предварительным характеристик добавляет еще и целевые установки субъекта, обусловленность и ограниченность последних состоянием самой умственной сферы ( ноосферы) и культурными содержанием эпохи [2].

В наличии такой согласованности науки и культуры, по крайней мере в пределах Западной цивилизации, можно убедиться, если ретроспективно обратиться к специфике культурных систем в соответствующие исторические периоды. Очевидно коррелятом здесь выступать стиль культуры, охватывающей и научный и философско-научный стиль мышления. Итак, в XIX в. стиль мышления классической науки, получившей в это время позитивистского окраски, вполне соответствовал романтическому стилю культуры, отмеченном стремлением художников, литераторов, мыслителей, ученых лично приобщиться к духовному созиданию мира (навязывая емуреляции "[5, с.40]. Ученые в разные периоды развития науки пробовали развязку связывать ее разными способами, иногда даже совмещая некоторые методологические средства, теоретически могут быть отнесены к классической, неклассической и постнеклассической рациональности. В сутки классической науки преобладали критерии научности, определены еще в XVII в. Р. Декартом: признавать за истинное только очевидное, делить рассматриваемый объект "на столько частей, сколько можно и нужно" для лучшего решения проблемы, начинать "по предметам простых и легко узнаваемых и сходит медленно, как по ступенькам, к познанию сложных "и, наконец," делать всюду перечни настолько полные и обзоры столь всеохватывающие, чтобы быть уверенным, что ничего не пропущено "[6, с.32-34]. Поэтому в XIX в. в историографии почти безраздельно господствовали школы немецкого историзма (Л. фон Ранке и его последователи) и англо-французского позитивизма, ориентировались на эти критерии и методы, уже реализованы в естественных науках. Они стремились к выявлению в факте действительности и источнике объективного (т.е. положительного - наглядного и "легко узнаваемого") изм сту при одновременном элиминирования субъективности самого историка. Однако и в терминологии, и в подборе и последовательном "связывании" фактов как "атомов истории" исследователи сознательно или бессознательно отражали господствующие в европейском обществе философские взгляды, культурные и политические идеалы (обычно романтически либерального содержания). Да и сами методологи позитивизма О. Конт и Дж.Ст.Миль, по сути, в неклассическом духе признавали роль теории (конечно, собственной) и в наблюдении за фактами, и в дедукуванни выводов из их анализа (возвратно-дедуктивный метод) [См . 7, с.4; 8, с.739-750].

В то же время другие школы, преимущественно философско-исторические, значительно усилились в конце XIX в., Сделали упор на субъективном стороне исследования факта по линии историк-источник-событие, превращая ее в схему: сознание историка - сознание человека в истории - о объективный факт, как будто единственно принястантную для гуманитарных наук. Поэтому суть исторического познания видели в том, что "жизнь познает жизнь", "дух познает дух", "сознание познает сознание" (философия жизни, в частности, Дильтей, Ґ.Зиммель, О. Шпенглер). Наиболее логичной выглядела формула неокантианцев В.Виндельбанда и Риккерта "культура познает культуру", которая обосновывала возможность герменевтического трактовка историком человека прошлого через приверженность обоих к универсальным ценностям культуры. Этот эпистемологический монизм (ум познает разум) они считали залогом достоверности результатов исследования, а следовательно и объективности самой истории как науки [9, с.220-254]. Однако такая направленность ума (в той или иной форме) к самому себе превращала факты только на иллюстрации к собственно умственных "упражнений", которые могли быть вполне заменены "фактами" из произведений литературы или искусства. Именно изучение исторических фактов становилось необязательным.

Таким образом, уже в XIX в. историческая наука раскололась на две противоположные течения: позитивистскую и неокантианского. Впрочем, для многочисленных эмпирических исследований, посвященных конкретным событиям или явлениям, это не имело решающего значения, разве что в первой половине ХХ в. в описаниях фактов больше проявлялся акцент позитивистский, объективистский, а во второй - неокантианского, ценностный. Проблема субъект-объектной дихотомии факта становилась достаточно ощутимой в исследованиях объемных, многоплановых, обобщающих. В ХХ в., Когда она по своему проявила себя и в физике, что, собственно, дало старт развитию неклассической науки, историки присоединились к поиску способов соединения субъективного и объективного в историческом факте. Однако и здесь на первый план в них неизбежно получалось то одно, то другое.

В молодой американской историографии быстро набирал силу прагматизм, или презентизм (К.Беккер, Ч.Бирд и др.), Который подчеркивал субъективность, в определенном смысле искусственность сконструированного историком факта, полную его зависимость от представлений и потребностей сегодняшнего [ 10 с.72]. Прагматизм, чточерез свой релятивизм и субъективизм стоял крайним проявлением неокантианства, в Европе получил определенное философское обоснование в трудах неогеґельянцив - англичанина Р.Дж. Колинґвуда и итальянца Б. Кроче, а на практике активно применялся в различных формах "национальных" историй и "партийности" истории.

Уравновесить в историческом факте субъективное и объективное попытались французские историки Школы «Анналов» (Л.Февром, М. Блок). Не отрицая процедуры конструирования историком фактов, они считали возможным научный, объективный анализ субъективного в самой истории. Полностью в духе неклассической науки они разрабатывали методологию косвенного изучения источников, их "расспросы» не столько о событиях, сколько о языке, культуре, менталитет, психологию людей исторической эпохи. Указателем для них служили методологические требования французского социолога Э. Дюркгейма "рассматривать социальные факты как вещи", а коллективные представления - как объективную основу социальных связей [11, с.18-40]. На этой почве историки пытались соединить позитивизм и герменевтику неокантианского рода путем своеобразного синтеза в исторических фактах объективного (событий) и субъективного (сознания, ментальности). Предмет истории "в точном и конечном смысле - это сознание людей", - писал М. Блок [12 с.86]. Эти новые подходы существенно продвигали методику исследования фактов, но со временем фактическое отождествление психических и социальных структур в истории и явная недооценка субъективности историка в их моделировании привели к Гипостазирование подобных моделей в структурализме (Леви-Стросс) и структурной истории (Ф. Бродель, П.Шоню и др.), так или иначе направляло историографию на "хождение по кругу» - на изучение структур, постулированных же теориями.

Прямым же наследником классического позитивизма выступил в ХХ в. нео, который хоть и принимал во внимание роль субъективного и в исторических фактах, и в историческом исследовании, однако пытался любой ценой свести эту роль к минимуму, чтобы сохранить объективностьь науки. Он выдвигал такие принципы исследований: натурализм, сциентизм, верификацию, квантификацию, методологический о "ективизм (устранение идеологии и оценочных суждений), а в изучении субъективных аспектов человеческих действий - бихевиоризм, то есть анализ не сознания, а исключительно - открытых поступков и поведения [13, с. 11]. Так, К.Ґ.Гемпель отрицал принципиальное отличие естественных наук и истории, а научное объяснение ее фактов, установления причинно-следственных связей между ними видел в их подведении под "общие законы", или "универсальные гипотезы" вероятностного характера [14 ].

Советские историки, с 1960-х годов активно включились в разработку методологических проблем, обычно обвиняли западных авторов или в "объективизме", или в "субъективном идеализме». Собственные же их трактовки исторического факта приближались к позитивистских. Предметом исследования, почти по-картезианской, провозглашалась объективная прошла действительность, "которая бы распадается в наших глазах на отдельные факты того или иного характера" [15, с.108]. Объективным фактом, что существует вне сознания историка, стоял и весь исторический процесс [16, с.205]. Субъективность в истории ( "факт сознания") если и признавалась, то только как второстепенный "отражение объективного". Однако уже в 1980-е годы историки нередко соглашались с субъективностью источников и с "дважды субьективизованим" отражением прошлого в научно-историческом факте (И.Д.Ковальченко) [17, с.143]. М.А.Барг отмечал, что "научно-исторический факт - это концептуализированный факт, то есть освещен изнутри исторической теории" [18, с.162]. Но единственной "научной" теории ( «единственно верным учением») в СССР признавалась только марксистская формационная теория исторического процесса. Поэтому и утверждалось: "Исторический факт приобретает научное значение тогда, когда он оценивается с позиций учения о формации, когда оказывается его место в процессе развития и смены формаций, а это место, в свою очередь, определяется его классовой природой" [19, с. 164]. есв учесть, что на уровне функционирования и развития общества историческим фактам приписывалась имманентная повторяемость и закономерность, то и научную ценность имели только те факты, которые могли подтвердить "закономерность продвижения человечества к коммунизму", а значит - "историческую закономерность" правящего коммунистического режима. Как пишет И.М.Ионов, "в Советском Союзе репрессивная сила исторического факта была отлично осознана и использовалась для управления процессами социализации и эволюции общественного сознания" [20, с.62].

Правда, несколько иначе расставляли акценты специалисты по истории культуры, которые рассматривали исторический факт как элемент диалога культур. Так, В.С.Библер в (ре-) конструировании факта видел обогащения современной историку действительности фрагментами действительности прошлой [21 с.97-101]. А близкий по своим творчеством в Школу "Анналов" А.Я.Гуревич трактовал субъективные аспекты источников как благоприятную возможность выявить внутреннюю логику фактов и связей между ними, а затем воспроизвести широкую картину прошлого [10, с.79-87] . Однако эти взгляды не произвели заметного влияния на советскую историографию.

Итак, в ХХ в. одной из методологической течений в исторической науке не удалось решить главную и весьма запутанную проблему - субъект-объектной дихотомии исторического факта. Одни искали выход в "объективности" "единственно верной" теории (марксизм) или же современности (презентизм). Другие пробовали субъективные коллективные представления рассматривать "как объективное" (Э. Дюркгейм и Школа "Анналов»). Но "обходные маневры", к которым они прибегали, желаемого успеха не приносили. Борьба между различными школами и теориями без очевидных шансов на победу любой из них только усиливала скептицизм относительно способности этой отрасли научного знания так же глубоко исследовать свой объект, как это делают другие науки, а значит - и научности истории вообще.

Между тем, методологические трудности исторической науки не ограничивались субъект-объектной противоречием в историческом факте. Этой категории властива еще и внутренняя логическая противоречивость. Понятие "исторический" указывает на изменчивость, текучесть, что согласуется с гераклитова характеристикой реальности: "все течет, все меняется". Признаки текучести содержат и понятие "по-действие", "про-цес", "Объявления-то еще", которыми обычно обозначают проявления реальности и которые наука подводит под свою универсальную категорию "факт". Но смысл этого понятия (лат. Factum - сделанное) указывает на другое - завершенность чего, заключение, результат. Этим понятием мы по существу "останавливаем" текучесть "исторического", вырываем из него ту или иную звено (событие, явление, процесс) и начинаем анализировать ее уже как нечто отдельное, постоянное; и уже "задним числом" ищем ему внешне "историческое", но вполне понятное для нас объяснение: связи, причины, последствия и т.д., для чего апеллируем к некой "подходящей", логично выстроенной теории, или же к собственному жизненному опыту ли просто здравого смысла.

Итак, неотвратимость осуществляемой нами субъективизации заложена уже в саму категорию "исторический факт" (как, в некотором роде, и в "факты" других отраслей науки), как бы мы не были уверены в "объективности" факта . При этом "теоретическое" вмешательство в факты, а значит искажения процессуальности реальной истории происходит неоднократно. Ведь определенными людьми в соответствии с определенными их теорий (представлений): а) фиксировались и интерпретировались в источниках только некоторые события, б) бережно сохранялись некоторые источники, в) из них исследователями отбирались некоторые факты как ценные, г) этим фактам подыскивалось некоторое теоретическое объяснение . Между тем, К. Поппер еще в 1945 г.. Указывал на циклический характер подобных интерпретационных теорий, не поддающихся проверке из-за нехватки необходимого фактического материала. Вслед за конвенционалистом А.Еддинґтоном британский философ признавал, что в исторических теориях "мы оказываемся в погоне за собственным хвостом", поскольку можем извлечь из нашего практического опыта лишь то, что сами же вложили в него в форме теорий [22, с.281, 288]. Поэтому все исторические теории, все "точкизрения ", включая подчеркнуто" объективистскими "подходами позитивистов, он считал равными между собой в их произвольности и несостоятельности проверить самих себя [23, с.174]." Общие законы "К.Ґ.Гемпеля он рассматривал как" тривиальные " , касающиеся только отдельных сторон фактов и мало помогут историографии, занятой преимущественно изучением индивидуального в истории.

С предыдущей обстоятельством повязанная еще одна проблема исторических фактов - их общепринятая "неоднородность", "неоднопорядковисть". Когда единственная аморфная наука о прошлом ( «наука памяти" в концепте Ф. Бэкона [24 с.149-150]), история уступила первенство в теоретическом и методологическом обработке отдельных групп фактов общественной жизни ряде новых наук - экономике, политологии, социологии, психологии и т.д., которые начали выделять и анализировать эти факты прошлого в соответствии с собственными специальных теорий. Но "в отличие от других общественных наук, специализирующихся на изучении какой-то одной части одной социальной реальности (данного общества), история изучает практически все элементы всех известных прошлых социальных реальностей" [25, с.332-333]. И теперь она оказалась в значительной методологической зависимости от инструментария других наук и их "исторических подсистем", логично и непротиворечиво совместить которые практически невозможно. Особенно это сказывается при создании широких, обобщающих картин прошлого. Привычной стала рубрикация, то есть фактическое разделение прошлого на отдельные истории - политическую, экономическую, социетальную, "культурную" ... Целостный же рассмотрение (обзор) всемирной истории взяла на себя философия истории, которая сама факты не открывает, а на основе сопоставления элементов уже открытых фактов пытается постичь смысл истории человечества или отдельных его частей. Здесь историческая наука попадает в методологическую зависимость уже от той или философской концепции, которая и формирует для нее "видения" исторических фактов.

Особенно рельефно это отразилось на цивилизационном анализе истории, который по своей природе направный на целостное постижение общественной жизни со всеми его "объективными" и "субъективными" факторами. Сама очевидность специфики культур и развития различных культурно-исторических регионов требовала искать проявлений этой специфики уже в элементарных исторических фактах. Но методики такого поиска в арсенале исторической науки не было, поэтому привычным стало обращение к метафизическим понятий. Одним из них стала метафора "организма", которая якобы "объясняла" пространственно-временной связь фактов и существенные различия между локальными цивилизациями. В теории цивилизаций М.Я.Данилевського органицизм имел преимущественно позитивистское окраски с некоторыми примесями консервативного романтизма. В теории "высоких культур" О.Шпенґлера он вытекал из логики философии жизни. Отдельные признаки органицизму содержала и теория цивилизаций А. Дж.Тойнби. При этом аналогия с организмом никоим образом не выводилась из конкретных фактов, а навязывалась им снаружи, что, конечно, подрывало доверие и к самим теорий [26]. Характерной, однако, была позиция Наблюдателя по истории, в которой эти мыслители стремились приобщиться. Это была позиция ... Бога. М.Я.Данилевський в объясняемое им истории находил "план свитодержавного Промысла» [27 с.312]. О. Шпенглер не скрывал своего намерения "оглянуть весь феномен исторического человечества глазом Бога" [28, с.148-149]. Тойнби провозглашал высоким смыслом творчества историка "поиск Бога, действует в истории" [29, с.122].

Такая позиция наблюдения за историей человечества позволяла описывать ее как будто отстраненно, с расстояния не так современности, как будущего, то есть с точки зрения перспективы, воображаемого "конечного пункта" развития. Этим истории предоставлялся тот или иной смысл. Собственно, так строились и другие универсальные макроисторични теории, только место Бога как трансцендентального означаемого могли занимать прафеномен культуры, Закон смены формаций, Прогресс и тому подобное. При этом одни и те же эмпирические факты использовались для обоснования различных, порой противоположных по содержанию теорий всемирной истории.

Все эти глубинные проблемы всплыли на поверхность в 1970-1980-е годы, когда в культуре воцарился постмодернизм, поддержанный мощными философскими течениями постструктурализма и деконструктивизма [См .: 30]. Постструктуралисты (Ж.-Ф.Лиотар, Ж.Делез, М. Фуко и др.) Развенчали очень влиятельный в социально-гуманитарном познании 1950-1960-х годов структурализм, показав, что, во-первых, провозглашение им статических общественных структур ( в т.ч. цивилизационных) противоречит реальной процессуальности истории, обусловленной неструктурными элементами - событием, случаем, свободой, властными интенциями и т.п., а во-вторых, что философские, исторические, научные теории является, прежде всего, отражением структур языка и мышления (речевых практик , эпистем, по Фуко) определенной культурно-исторической х суток. Деконструктивизм (Ж.Деррида, Д.Ла Карпа и др.) Через анализ текстовых структур великих теорий нового времени раскрыл их направленность на определение какой-то метафизической,

Загрузка...

Страницы: 1 2 3