Реферат на тему:


Воспользуйтесь поиском к примеру Реферат        Грубый поиск Точный поиск






Загрузка...
Тарас Прохасько

Тарас Прохасько

Ощущение присутствия

и

То, что дело был плотный длинный забор, было важно не только потому, что в таком случае ничего другого дело не было, и не потому, что невозможно было бы куда свернуть, если бы она подняла голову, а прежде всего через влияние на освещение . Его следовало бы запомнить, хоть очевидно, что вычленить последствия забора стоит.

Она пила с уличной колонки. Вокруг колонки нагребли Купище листья стоять надо было на нем. Поэтому еще труднее пить наклоняться больше. На решетке под колонкой переворачивались каштаны, слишком большие, чтобы пролезть в дырки. Листья, приклеено водой до решеток, образовало нечто подобное клеенку, струя звучал как-то не так. Затем он рассовал листья в одном месте и уже затрагивал лишь их обветшали, но и размокшим крае. Она нагнулась и повернула голову лицом вверх. Внутри очень мощного потока было пусто. Вода была, как обертка. Поэтому губами лишь чуть касаться струи. Поток несколько разрушался, разлетался дальше, чем должен, капли пропадали в куче листьев бесследно, даже не смачивая поверхности. Один ручеек стекал с угла рта к уху и дальше на ключицу. Время от времени концы волос смачивались и становились похожими на облизаны кисточки. Он понимал, что очень хочет пить. Девушка становилась все более прозрачной от добавленных каждым шагом пластов тумана.

Затем течение обходила остров. Но только с одной стороны; с другой русло, завален огромными камнями, на которых отчетливо отличились прежние уровни воды, выбеленными перекрестками ветви, бревнами, миниатюрными дюнами нанесенного и сдержанного водорослями песка, было вполне сухим. И почти сразу все начинало сдвигаться с места, словно кто-то обращал тобой на шнуре, обвязанный выше ботинок. Река поворачивала направо, так круто, что начинала течь параллельно себе же, только обратно.

Только рисуя схему, он понял наконец всю топографию: вести карандашом линию слева направо, остановиться и как можно ближе к попещих отрезка проводить справа налево, угол должен быть минимальным. Уже потом можно дорисовать такое же извне, чтобы очевидной стала ширина реки. Все переворачивалось, когда течение ударялась в тот угол и обращала в каньон (потому что перед этим левый берег был низкий и продолжался до леса). Каньон был очень глубоким и широким у нас таких рек просто не бывает. Вода мутнила от водоворота на повороте.

За все раза он насчитал и записал несколько сотен названий всего того, что было и происходило на обоих берегах и в воде. Эти фрагменты были каждый раз неизменными, но скорость течения невозможным рассмотреть все. Были висячие мосты, тропы, беседки, урны, хижины, огороды и цветники, копанки, ульи, дорога, стороны заваленных мостов и искореженные обломки железнодорожных рельсов, стаи птиц, звери пили воду, муравейники, осиные гнезда, лодки на натянутых цепях. Там жило много людей. На этот раз он заметил довольно большие отверстия нор, которые проходили через весь правый берег и выходили на другую сторону там, перед поворотом. Сквозь такие пещеры был виден свет и дальние леса на низком берегу. Оказывается, этот берег был вполне тонким, норы дырявили толщу, не много глубокую, чем какой стену.

Может, в этом не было смысла, но Памва казалось, что фрагмент с рекой всегда последний. Правдоподобно ним заканчивались какие-то другие сны. Время от времени эта река снилась ему в течение нескольких лет. Больше всего поражало то, что от того поворота становилось очень тихо, несмотря на переполненность каньона жизнью, не было слышно и шума воды. Ему приходилось ждать определенное время после пробуждения, чтобы звуки наконец овладели пространством.

Пока никаких звуков не было. Силу больше терпеть. Надо было сделать хоть что-то, что бы прозвучало. Он вынул из кармана брюк спички и покалатав ними. Доски стен едва скрипели, сжимаясь от все большее холода. Памва лежал одетый. Под покрывалом было очень тепло, а в комнате так холодно, что ощущалось вплоть легкими. К тому же холод будто усиливался запахом яблок, который переплелся с холодом, с влажностью. Яблоки составлены огромной кучей на другой кровати. Комната была маловата, чтобы растворить дух такого количества ренет. За окном было темно, но совсем не так, как тогда, когда он лег. Памва предчувствовал, что спал задолго и пропустил вечерний поезд в город. Он не мог встать, не мог вылезти из тепла. Шерсть уподоблялась во влагалище. Напор детских ощущений не вставать, насильно закрывать глаза, никуда не идти, а не уезжать. Почему-то именно осенью так суеверно не хотелось возвращаться в город. Остаться на всю зиму, в которую, наконец, еще не так скоро. Переждать здесь, примитивно и без Руха.

Была суббота. Поезд в город ехал поздно вечером. Памва не знал, который час. Он лег уже тогда, когда совсем стемнело. Может, прошел час, а может, уже настоящая ночь и поезд уехал. Следующий будет только под утро и будет почти так же темно. Осень не различает периодов ночи. В кармане фланелевой рубашки Памва нашел пачку Жетан, достал две сигареты и на ощупь закурил прямо в постели, пообещав себе встать после них, съежившиеся одна за другой. Все время считал, чтобы не вытолкнуть из-под покрывала руки, чтобы не сделать в коцах скважины для холода.

Жетан давно не было в их городе. Ради Жетан Памва пришел сегодня утром на вокзал задолго до поезда. Ему сказали, что в какой-из ночных магазинов вокруг вокзала появились его любимые сигареты. Все же он чуть не опоздал к поезду, ища за ними. Он приехал в горы. На место, где когда-то жил его дед. В детстве Памва почти никогда не бывал здесь. А теперь пытался приезжать чаще. Здесь были пустой дом, сад, колодец. Сегодня надо было оборвать яблоки. Нельзя дождаться морозов, но хорошо дать им повисеть на деревьях дольше. Яблоки не смеют ударяться друг к другу и к земле. Каждое надо сорвать отдельно. Надо рассортировать их а на привитых дедом деревьях было по несколько сортов, на каждом ответвлении другой. Памва срывал яблоки целый день, набивал их во все карманы, сидя на дереве, чтобы не злазить каждый раз, затем составлял на кровати, если закрыть глаза то сами яблоки.

Было мокро после ночного дождя. Хорошо, что только на траве, потому что яблоки высохли на ветру, и не пришлось вытирать каждый. Еще утром Памва снял ботинки, они были настолько дырявыми снизу, что ноги могли сразу же перемокнуты. Он не хотел долго ходить в мокрых ботинках, поэтому пробыл целый день босиком. Очень замерз в ноги, зато не уничтожал ветвей. Он повдягав на себя странные старые вещи, чтобы позатулятися от влаги и ветра, а частично ради множества карманов. Пообмотувався какими платками. Неуклюжесть и беспомощность достигала святости. Руки вообще не испытывали ничего, кроме разницы шероховатости кожуры различных сортов. Одна сигарета прилипла к замусоленных губ, пальцы, не приготовленный к усилия, скользнули до жара, на внутренней стороне указательного и среднего випалилися дыры. Он даже не почувствовал ожога.

Памва уже давно перестал пытаться запомнить, как меняется пространство от порозности, обнаженности и стираемости границ, как устанавливается лучшее соотношение между холодностью и яркостью солнечного освещения, как все листья теряют собственные запахи и начинает пахнуть одинаково, как появляется особая пластика сопротивления скованности. Ему казалось, что этим он лишает мир последних свойств, что не следует забирать чего запоминанием.

Зато посрывать яблоки, повиднаходиты все орехи, позгрибаты листья, повипиваты воду из бочки под деревья, бочку перевернуть, позалишаты немного поздних ягод птицам, засыпать мхом скважины в стенах это приобретало какой-то удивительной важности, он упорно не вступился бы отсюда, пока все не будет порчу. Важно еще было быть впустили в окончательность, в конечность. И быть перемерзшие, неуклюжим, неязыковым и терпеливым.

Несколько раз много птиц пролетала ниже него.

Он нашел на полке фляшку с каплей коньяка и не пил его пару часов.

Он ничего не думал; лишь заметил, что всегда может растянуться еще немного, когда уже не може дотянуться до яблока. Однажды представил себе как сегодняшний день звучал бы на фортепиано, если бы все они Памва, дерева, яблоки, птицы, кроты, орехи, трава, свет, холод держались на противне и клавиатуре. Или если бы по крайней мере вести себя при фортепиано так, как он сегодня ходил, лазил, розтягався, падал, катился, нагибался, приседал, подскакивал, стулювався, выдыхал. Уже как стемнело, Памва сварил просто в жестянке всю кофе, который там еще оставалась. И, грея руки, лег в постель. А теперь вот докуривает вторую хронометрические сигарету.

Он еще довольно долго лежал с самым потухшим фильтром в руке. Сначала прислушивался, который и куда идет поезд недалеко от дома (тяжелый товарный, со стороны города), затем съел найденное под собой яблоко, оно вылетело из кармана, он с ним спал, яблоко было нагретый, наконец думал как совместить в одну сентенцию такие парадоксальные вещи: приятно лежать, приятная шерсть, приятно лежа курить, приятно есть вигрите яблоко, приятно не хотеть вставать, приятно вставать, нехотя вставать, приятно вернуться к постели, приятно, уезжая, а не возвращаться к кровати приятно ночью идти к станции, приятно ждать поезда, приятно не успеть к поезду, приятно ехать, приятно остаться, приятно не спать, приятно чувствовать удовольствие, приятно знать, что чувствуешь, что приятно сами удовольствия, ничего нет еще но удовольствие не может быть смыслом, есть же вещи существенные, чем удовольствие, те вещи помимо прочего есть однако тоже приятными и от ничего другого нельзя отказаться так просто, как от какой-то приятности, хотя это снова оборачивается радостью ...

Памва не включал света. Он накрыл яблоки еще и тем покрывалом, под которым только спал, снял с себя все лохмотья, собрал большой мешок орехов и яблок. Допил воду из ведра. Впитал тесное вязаную шапку, прижав одну сигарету за ухом, и вышел на улицу.

Проходя мимо орех, увидел, что дерево стало совсем голым. Орехи не бывают грубыми без листьев, они советовли такие же очертания, как и позгортани на ночь цветы. Под деревьями на кладбище темнело еще больше. Надо ориентироваться на высокое распятие с примитивно вырезанным из дерева крестом, разрисованным несколькими красками. В красную рану под выразительными ребрами был заключен настоящий копье наконечник с скрученной банки. Памва, положив цветы на замерзшую землю, начал молиться, но нехотя думал тем временем: всегда, вспоминая деда, он находится в определенном вривкови собственной жизни, то этот фрагмент побуждает вспоминать какой-то эпизод о деде, каждый раз Памва другой, но одинаковый ибо думает о нем; эти отдельные моменты можно было бы сшить между собой, изъяв из всего прочего, и получить самостоятельную историю, генезис самовартисний сюжет, наверное, вполне мотивирован, скомпоновать особного Памву. Он решил понаблюдать за этим.

Памва начал бежать. Ему казалось, что надо быстро бежать. Он допасувався переступать с шпалы на шпалу, когда же те были где-то не там, то чуть не падал из-за бремени или сильно ударялся ногой. Гоночных, он кричал. Он вполне вспотел. Деликатная кожа на длинных шрамах ада от пота. Уже перед самым вокзалом все потеряло реальность, потому что в глаза светило несколько типов различных прожекторов, ламп и сигнальных светильников. Сигарета за ухом перемокла и разлезлась.

От самых дверей на станции сильно пахло вином (если бы он должен был как-то обозначить свою жизнь за последний месяц, то было бы красное ежедневное вино). В зале сидело много мужчин и женщин в составленных бочивки. Перед ними стояла бутыли молодого вина. У каждого в руках была какая-то сосуд с разным количеством течения. Видно, что они пьяные собственно на вине уже несколько дней. Говорили чужих языке. Это были крестьяне, которые везли из-за гор вино в город, откуда Памва. Вечерний поезд давно уехал, но и к пидранкового было еще несколько часов. Памва порухався так, чтобы почувствовать, не вылетел время чем из-за пояса на крестце. Еще с детства он имел удивительную потребность не являться без ножа. Сел на свой мешок и закурил. почти ведразу несколько мужчин вернулись к нему и показывали руками, что хотят курить. Памва уже рассчитал остатки Жетан на ожидание поезда, в поезде, по дороге с вокзала домой. Новые сигареты будут только дома. Но он без сожаления отдал половину всего того, что было. Прежде чем мужчины прикуривали, держа сигареты в руках, размокших в виноградном соке, какая-то женщина принесла Памва банку вина. Все женщины были молодые, красивые, крепкие и от питья выглядели отважными. На губах, на свитерах, на пучках пальцев и внешним стороне ладоней были винные пятна, более или менее стерты. Женщины радовались, глядя, как Памва пьет. Ему как раз теперь стало хоробливо холодно остыла мокрая от пота рубашка. Вино было такое же зимне, как и тело. Холод сопровождал его до желудка, но Памва быстро пил, ожидая появления тепла совсем другой, метафизического происхождения. Люди все время говорили, также и к нему, но он ничего не понимал. Они призвали его к себе. Он пил еще и еще, начал смеяться, переполненный радостью здесь и сейчас. Вспомнил, что имеет орехи, налущив целую кучку. Выбирать зерна из скорлупы было очень тяжело из-за перемерзлисть пальцев, ожоги и уже и от выпитого. Памва хотел научить их одного способа взял половинку почищенного ореха, подержал секунду во рту, тогда коснулся тем орехом соли, насыпанной на газету на одной из чемоданчиков. Самая молодая женщина захотела сделать так же, но не облизала ореха, соль не держалась, она съела просто орех. Не так. Памва взял еще одну половинку, держа двумя пальцами, дал облизать ее женщине, обмакнул в соль и вложил ей в рот. Женщина была послушной и теперь удивлялась необычного вкуса. Памва дал ей еще глотнуть вина из своего банку, она смеялась. Не так. Облизав орех и обмакнув его в соль, дала Памва, глотнула вина, наклонилась к Памвы, выпустила вино изо рта в рот. Да. Памва думал, что мужчины могут среагировать как-то иначе, а они смеялись, заинтересованно смотрели, удивляясь согласию, осознавая появление нового языка.

Памва нужно былофортепиано. И оно было. Он играл. Крестьяне восставали, обступили Памву, мужчины держались за плечи, женщины хлопали в ладоши.

Карандашом он зачеркнул те пункты в реестре, которые уже прошли по субботу.

Начал складывать все назад в карман; в пустой комнате стояли лишь огромное открытое фортепиано и странное кровать, придуманное и смастеренное самым Памва. Памва перешел через узкое каменное двор, накрытое стеклом на уровне третьего этажа, и попал в сецессионный подъезд с витражами. Наверху над лестницей тоже было стекло, и люди держали ящики с цветами вдоль лестницы. На этаже госпожа профессорской было слышно, как радио принимает папскую Литургию из Ватикана. Памва вошел в помещение, прошел по коридору в стеклянных матовых дверей и заглянул в комнату госпожа профессорской была на богослужении, сидя у большого лампового приемника, Памва очень нравилось, что на шкале были написано названия городов. Он пошел на кухню, ожидая конца аудиции.

Хорошо то, что госпожа профессорской была старенькая и высокая. В последнее время Памва не хотел массировать молодых женщин. Памва редко занимался чем-то так сильно, как от недавно святым Франциском. Все те ощущения нищеты, радости зречености по чему-то одному фоне нарастания чего-то другого, творения сложного кодекса и ритуала, которые однако делают жизнь простым, если в них поверить, физиология босых ног, дырявой одежде, небрежной еды, безответственные путешествия и самопевнисть молитвы. Механика доступности экстаза. Памва казалось, что это тем уровнем абсурда, когда тот становится настолько естественным, как дождь, снег и весь мир. Абсурд как следы недостижимого мышления. Он убедил всех, что надо снять о Франциска, он сам чувствовал себя Франциском и постепенно сделал Франциско из всех. Только тогда постановил себе избежать режиссуры и делание сценария, только принесет пьесу и будет делать все, что скажут

Загрузка...

Страницы: 1 2