Реферат на тему:


Воспользуйтесь поиском к примеру Реферат        Грубый поиск Точный поиск






Загрузка...
Павел Загребельный

Павел Загребельный

Чудо

Кто свел семивратных Фивы?

В книгах стоят имена королей.

А разве короли хлопали скалы

и таскали камни?

А без счета разрушаемый Вавилон

Кто восстанавливал его каждый раз? ..

В каких лачугах

Жили строители златая Лимы?

Куда ушли каменщики в тот вечер,

как закончили Китайская стена?

Великий Рим полный триумфальных арок,

Кто построил их? Над кем

Торжествовали цезари?

И разве в знаменитой

Щедро воспетой Византии

Были сами дворцы для граждан?.

Юный Александр завоевал Индию.

Неужели сам?

Цезарь разбил галлов.

А имел при себе хотя бы повара?

Филипп испанский плакал

Когда затонул его флот.

Неужели никто больше не плакал?

Как много историй.

Как много вопросов.

Б. Брехт

Вопрос читателя-рабочего

1965

Ранняя надморья

Прежде должны с помощью микроскопа

исследовать все отклонения от предмета.

П. Пикассо.

(Все эпиграфы Пикассо на титулах его пьесы «Желания, пойманной за хвост», написанной в первый год оккупации Парижа гитлеровцами.

Может, их влекло окно. Еще в позапрошлом году его не было. Трава хорошо помнил, что в этой обратной к морю стене кафе «Ореанда» были обычные два окна с банальными бри жисть шторами с кремовой чесучи. Но потом кто-то, достосовуючись к моде, вывалил стену прочь и образованный таким образом отверстие закрыл сплошным стеклом, привезенным из Артемовска, а то и из самой Германии (что тоже было модно среди строителей) и умело вставленным в кованую железную раму, умело тонированную блестяще черное краской, уже давало и вовсе не ожидаемый эффект сочетание модерна с древностью, потому черная железная рама выглядела бы кованой в простой сельской кузнице, на древнем наковальне, у горна и старых мехов, сшитых из грубых кож, сверху изнйзу прикрепленные дубовыми-досками, выглядели гораздо преувеличенно человеческих ладоней, и когда верхняя ладонь нажала на мехи, они складывались, выпускали из себя весь воздух, вдувая его в горн, и из горна сначала вырывался сизый дым, а затем угля начинало тлеть яснее и яснее, а там Ярило белым и железо, которое розпикалося в горне, а потом выковывалось на наковальне, несло на себе все, что имела кузница: черноту мертвого угля, сизисть дыма, видмухуваного мехами, яркие испек огня, блеск тяжелых ударов молота и твердого ложа наковальни.

Но для этих четырех мужчин, которые ежедневно спускались с гор, где был их санаторий, значило, собственно, и не самое окно, и не оте странно широкое стекло, и не выкована из черного железа рама, которой могли бы гордиться на любой -якому европейском курорте. Весило даже не море, это море, что заливало все окно от края до края, наполняло его почти до самого верха, а не оставляя для неба места, потому что небо не могло довольствоваться узкой полоской, ему тоже нужен был пространство не меньше, чем для моря, а если уж быть точным, то небо всегда и везде все же одолевало море своей бесконечность, однако здесь оно вынуждено было уступить и довольствоваться в странном окне полоской шириной в несколько пальцев. В зависимости от погоды полоска вужчала или расширялась, и темная линия горизонта или приближалась к верхней перекладины рамы, или же удалялась, еще больше подчеркивая черноту и дикость железа, его прочность и твердость.

Так вот, если уж все они собирались ежедневно в кафе «Ореанда», соблазненные широким невиданным окном, то значило не самое окно и не море, заливало его отказа, а просто веточка неизвестного дерева, которое росло перед кафе, росло где внизу (кафе находилось на втором этаже высокого старинного дома, сложенного из грубых каменных квадров) и робко протянул одну лишь свою веточку к новому окна, как будто кого-то могла заинтересовать эта слабая древесина в месте соприкосновения раскованная стихии с точно продуманной (если можно так пышно выразиться) красотой, которая отвечала существующим настроениям, попросту говоря Снобизм.

Но, может, следовало начинать не с окна, а их мужской одиночества, которая столкнула их четырех, таких разных, таких непохожих, свела их с гор вниз, а уже только тогда они увидели это окно и взяли столик рядом с ним и тот столик стал их постоянным местом для ежедневных посиделок от пяти до семи вечера, а то и позже.

Имена значения не имеют. Конечно, можно бы назвать всех четырех, да еще и добавить подробное жизнеописание каждого. Но надо? Один был инженер, один (уже и совсем необычно) поэт, один врач, четвертый Трава.

Окно заметил еще снаружи не поэт, и не Отава и не врач (профессия, ее охотно вмещают на границе между всеми обычными профессиями и искусством), а инженер, кудрявый молодой здоровяк, самый молодой из всех, немного по-женски кокетливый и чрезвычайно современный в каждом движении, в каждом поступке и даже слове.

Уже представил нас по этой витриной! & Mdash; воскликнул он. & Mdash; 3 одной стороны мы, с другой море. А между нами невидимая субстанция, которую можно было бы назвать экзистенцией мертвой материи.

- А уж ты тогда эссенция бытия, буркнул Отава. Они посмеялись над Инженера красноречие, однако пошли в кафе, которое само открылось после дневного перерыва, и им действительно понравилось все: и широкое окно, и его небудничная железная рама, и много моря в прозрачно-несуществующим стеклом, и тонкая нить горизонта, пульсировала вверху, как живая жилка пространства.

Поэт первый вцепился взглядом в веточку, робко торчала сбоку, еще по-зимнем черная, коряво-неуклюжая, как обломок абстрактной скульптуры или невиданный коралл, что вынырнул из темных океанических глубин.

- Я буду писать об этом дереве, сказал он, посвистывая от удовольствия. Он делал это так: си-си и очень радовался своим оригинальным свист, а еще больше тем, что никто не догадался выражать почти вси свои чувства таким странным чином.

- Когда меня люди не видят, я отдаю им свои стихи, говорил он, когда же присутствует я сам, тогда си-си!

- Сонет или сразу поэму? & Mdash; прищурил насмешливое глаз Отава, который цеплялся со своим насмешкам ко всем, и все, как ни странно, довольно легко сносили его насмешливость, привыкли к ней и даже скучали без своего лукавого товарища.

- Старик, НЕ обижаясь, сказал поэт, ты ничего не понимаешь. Такая веточка не поместится и в поэму. Си-си!

- Человек должен быть оригинальным, сказал инженер. & Mdash; Если у тебя нет оригинальности, то ты должен хотя бы придумать ее. Например, я придумал для вас это окно. Что дальше?

- А дальше мы будем пить черный кофе, сказал врач.

- С медицинской спиртом, добавил Отава.

- По-моему, у тебя было тяжелое детство, беззлобно сказал врач. & Mdash; Черным юмором, как правило, страдают люди, у которых было тяжелое детство.

- А бывает юмор белый? & Mdash; поинтересовался Отава.

- Старые, я прочитаю вам один свой стих, вмешался поэт. & Mdash; Это стихотворение о аристократизм. Си-си!

Он был маленький и широкий, почти квадратный в фигуре. Видимо, в прошлом штангист или боксер, его об этом никто не спрашивал, а он не имел времени на рассказы, так или сисикав, или же без конца читал свои стихи, которые все трое за несколько дней знали наизусть. Стихотворение было современный, как окно, у которого они сидели. Если ты проснешься рано утром Среди белого смятение простыней и подушек, и снежный белизна полоснет тебе в глаза, и ты задохнешься от ледяного холода одиночества, и отправится взглядом к окну

Скорее пошлешь молнию своего взгляда к окну К этому проруби в извечной человеческой одиночества И станешь искать там неба больших надежд, ибо, просыпаясь, мы всегда вимандровуемо на поиски неба для наших надежд.

- Я еще могу предположить, что ты мог такое составить,& Mdash; сказал Отава. & Mdash; Но как ты мог это запомнить?

- Старик, у тебя никогда не будет аристократа. Ты умрешь плебеям. Си-си! & Mdash; просвистел поэт.

- Я, например, потомственный рабочий класс, сказал инженер, но это не мешает мне быть модерным и оригинальным.

- Старик, я тоже рабочий класс, сказал поэт. & Mdash; Я даже работал на кораблестроительное. Кто знает, как варят трубу на судне? Си-си!

- Мы только делаем интеллигентов, попытался помирить их врач. & Mdash; А, собственно, кто мы? Дети рабочих, крестьян. Такая у нас страна. Все начиналось с самого начала, на голом месте. Я, например, вырос в деревне, где не было даже фельдшера. А теперь располагаю целую клинику. Кто бы ожидал?

- Надо написать о тебе очерк в газете, добавил Отава. & Mdash; Это так мило: из простого крестьянского парня вырос выдающийся врач. Или: с корабельной трубы в поэзию с ее самыми модерными уловками! Или: сын чернорабочих и литейщиков руководит цехом или и целым заводом, а на досуге коллекционирует пластинки с джазовыми мелодиями, читает Кафку в переводе и Фолкнера в оригинале, знает все марки японских, американских, голландских и западногерманских транзисторов, умеет ...

- Старик, хватит! Си-си! & Mdash; остановил его поэт. & Mdash; едет кофе, мы будем пить черный кофе, которой не пили наши предки.

- Мои предки как раз пили кофе, мрачно произнес Отава. & Mdash; И что с того? Я профессор и сын профессора, а мой отец тоже был сыном профессора еще царского, а тот тоже был сыном профессора, и так без конца.

- Они были профессорами уже тогда, когда еще и профессорских званий не было на свете? & Mdash; деликатно поинтересовался врач

Очевидно, сказал Отава.

- Не вижу оснований для раздражения, пожал плечами инженер по-моему, здесь все о'кей. Интеллигенция это звучит гордо. Я где-то недавно даже читал, что интеллигенция Слова не иностранное,а русское.

- Лет через пятьдесят найдутся желающие присвоить и слово «джаз» или еще что-то, засмеялся Отава. & Mdash; Удивляться не надо.

- Старые, отхлебывая горького кофе, хлопнул в ладоши поэт, я прочитаю вам свое стихотворение о старых женщин. Внимание! Си-си!

Кафе постепенно исполнялось людьми, шумом, сигаретным дымом, и, когда этот постепенный процесс заполнения дошел до края, четверо молча переглянулись между собой, довольны, что теснота и потасовка их совсем не затрагивают, что они и в дальнейшем остаются сами, наедине с беспредельностью моря, щедро дарованным им этим странным, почти волшебным окном.

- Экзистенция бытия, со вкусом повторил инженер.

- Ты должен выучить французский, чтобы в оригинале читать Сартра и Камю, НЕ выдержал, чтобы не кольнуть, Отава.

- Интересно, сколько знаешь иностранных языков ты? & Mdash; поинтересовался врач.

- Сколько надо, столько и знаю, ответил Отава.

- Си-си! & Mdash; свистнул поэт. & Mdash; А если тебе, как вот мне, не нужна ни одна иностранная речь?

- Тогда не знаю ни одной, хмыкнул Отава.

- Если бы я был сыном профессора, вздохнул инженер это было бы прекрасно. А так приходится наверстывать упущенное в детстве. Не было соответствующей обстановки.

- Ну да, Трава говорил почти зло, не учил тебя играть на рояле профессор Гольденвейзер, академик Соболевский не читал латыни, Игорь Грабарь не водил по художественных музеях.

- Ну, не будем ссориться, успокаивающе сказал врач. & Mdash; Каждый имел то, что мог иметь. И теперь тоже имеет то, что может, то есть хочет. Не все рождаются профессорами или там героями, министрами. Но стать ими может каждый.

- И встать тоже может каждый, воскликнул поэт, которому так и не дали прочитать стихотворение о старых женщин. & Mdash; Поэтому всталии! Пошли! Си-си!

Они приходили к своему окна каждый день. Чаще всего беззлобно спорили между собой, иногда просто молчали, потягиваякофе, отмахиваясь от поэта, который пытался продвинуть в молчание свои стихи.

- Ты прочитай нам что-нибудь из ненаписанного, просил его в такие минуты Отава, и эту остроту по-настоящему нравился всем, кроме поэта, конечно, мигом вспыхивал и мало не лез в драку с Отавой.

- Старик, размахивал он короткими мускулистыми руками, если хочешь, то все настоящее еще не написано и неизвестно, будет и написано в любое время.

Так они стали ходить к «своему» окна каждый день. Сначала Отава все ожидал, что его товарищам надоест такое не совсем обычное для курортников трата времени, но впоследствии и сам ужа стал бояться, да не розруйнувалося их общество, чтобы не подвергся кто-нибудь из них на банальные, но такие непреодолимые искушения, которым подвергались

каждый раз тысячи людей повсюду и всегда.

[...]

Уже приближался день, когда все они имели разъехаться из санатория, уже веер из-за моря теплом, говорили, что где-то якобы даже зацвело первым миндальное дерево, но этому никто не верил. Трава чувствовал себя помолодевшим, усталость, вызванная упорной работой, прошла, снова были в нем силы и упрямая настойчивость, которыми так умел он удивлять всех, кто знал его ближе.

И, наверное, у многих людей тоже подходили к концу дня пребывания у моря, и люди радовались возвращению домой, но в то же время жалко им было расставаться с морем и горами, какая неопределенная тревога закрадывалась в их души, люди становились суетливыми, не знали , куда себя деть, бросались то к морю, на широкую набережную, то забирались в горы к водопаду, то рвались все на концерт прибывшей из Москвы знаменитости, то забирались в маленькие кафе, набивались туда набгом, сидели там до поздней ночи, а потом вдруг упоминали, что на автовокзале вступил в действие новый рест ран, чрезвычайно современный, с финскими мебелью, с грузинской чеканкой, и бежали через весь город туда, чтобы успеть до закрытия.

И в кафе «Ореанда» в эти дни было полно, вплоть трещало. Десятки новых видвидувАчив, которые никогда туда и не совались, бродили теперь между столиков и спрашивали, нет ли свободного места или хотя когда какое-то место освободится.

- Ореанда, глубоко вздыхая от удовольствия, приговаривал инженер прекрасное слово! Особенно вокруг этого окна, наполненного морем. Ореанда.

- Си-си! & Mdash; посвистел поэт. & Mdash; Старый, позволь нам, поэтам, устанавливать цену слов. Ореанда это си-си!

- Еще есть симпатичное слово «Астория», добавил врач. & Mdash; В Ленинграде ресторан «Астория» просто чудо.

- Знаменитые слова! & Mdash; воскликнул инженер.

- Знаменитые пресловутые, улыбнулся Отава. & Mdash; Астор был какой-то то ли спекулянт или просто грабители. Затем пожертвовал какие-то деньги на гостиницу или на библиотеку и вот пошло по всему миру: Астория, Астории. Я лично не верю красивым словам.

- И красивым женщинам,

Загрузка...

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9