Реферат на тему:


Воспользуйтесь поиском к примеру Реферат        Грубый поиск Точный поиск






Загрузка...
Оксана Забужко

Оксана Забужко

Сказка о калиновой свирели

Она родилась с месяцем на лбу. Так ей потом рассказывала мать, как запомнила себе с первой волны, с первого крика выброшенной над собой аж под перекладины чьими Моцным руками ребенка, на которого смотрела снизу вверх, заражен склипуваты слез, на немного высоковата как для девочки, округло-буцатенькому лобике отчетливо темнел сбоку небольшой багровый серпик, как месяц-недобор. Только мать упорно говорила молодой человек, пока сама в это не поверила: известно ведь, что молодой человек то на судьбу, а недобор тем он и недобор, что наводит на плохие сны, и в ту сторону лучше мыслей не пускать, тем более, что со временем значительное место поросло волосом, густая его шапка надвинулась ниже, скрадывая недивоцький разгон лица, примкнувший разве котором лаврском монаху, и никто уже, хотя бы и хотел, не попал бы подобрать, куда именно направлен месячные рога, только смывая девочке голову можно было налапаты выступающий под пальцами кромку, на котором поросль изгонялся особо буйный, черный как смоль и жесткий как проволока, еще и такой стыдного-кудрявый, как, прости Господи, не на голове, а на грешном теле, где еще ребенку и не засевалось, и временами материнские пальцы на том упругие на мгновение затерпалы под иглой упоминания, как тайком крестилась и видпльовувалася виду месячного знака баба-пупоризка, усмотрев в нем басурманской клеймо или, не у образах святых вспоминая, и следует известно чьего когтя, что на одно выходит: кто же не знает, кому поклоняется басурманской вера! & Mdash; и только погодя злагиднила, убедившись, что ребенок, ничто, в добрый время сказав, удалось спокойное, некрикливе, которыми никогда же планитувати не бывают, а о пидминчат, которых чертовки взамен человеческих детей к люлек подбрасывают, ино баба отвернется (а она, вероятно , таки отвернулась была, слышала За собой грех!), то и говорить нечего те вообще все время визжат как обожженные, так что знак очевидно нуждался другого толкования,& Mdash; как все истинные, никак од людей посланы знаки, хоть наяву, хоть во сне, он говорил какой-то на своем языке, властной и темной, к которой простому человеку нельзя, и когда что-то такого нежданно-негаданно тебя постигает, то не так уж и много имеешь к выбору или бежать по ум к гадалке (и только же чужим умом незгурт разживешься, и раз бывало, что излишне интересные себе такой дорогой лишь лишний беду напитувалы, что не знали, как сбыться ...), или, или, конечно, молиться Богу и ждать, доколе та сила, которая была тебе о себе по-своему прозвистила, соизволит наконец оприявнитися сама. Вот мать и ждала лелея втайне голову, не суждено случайно ее первисточци княжество или и королевство, потому что чей ведь не простого мужика ей невесты тем месяцем, такую-то долю вряд ли стоило бы специально выписывать младенцу на лбу, за всем твердла в ней медленная, необоротных, уже словно бы даже и собственной силой наладовано уверенность, как избран ее ребенка на придел необычный, о котором человеческим детям и не мечтать разве выслушать из сказок, переказуваних испокон веков от бабы к внуки.

Зимними вечерами мать говорила о девушке-золото волоске, которую княжича подсмотрел на берегу, когда купалась, а потом сосватал, об Анне-даму.

Изжога точилки годами Мариино сердце, превращая его в ятрючу, даже сном непогасиму пустоту. Своего Василия Мария отдалась с досады, чисто из сердца и из ничего более просто, так как стояла, впалила была своему отцу в лицо, когда сваты отряхивали в сенях первый снег, зима того года упала ранняя, аккурат на Покров, гулко, весело и страшно бухали в пол, под возбужденный гул голосов, новопидкути мужские сапоги, и на звук циеи особой, ох как же памятной ей шамотные этот раз жгуче кратко внутри, и так уже вовек и не разжимаются, потому, вместо слезами прорвать, с Марии вырвалось, с самого глыбу ее на отца тяжелой обиды, как кнутом навидли хлопок: «Что, и за этого не отдадите?» это она впервые внего отозвалась тех пор, как тем, прошлым сватам, Жданов и обмареним.

И так получилось само собой, что вторая по счету дочь будто Марии на роду было написано приводить самих девушек, будто ангел слева или справа недремно следил за их с Василием брачной постелью, чтобы не заклюнувсь парень, которым Мариин отец мог бы вернуться к ней уже на стало, а не Заспе, вторая, мизиночка Аленка, уже никаким светилом небесным НЕ одзначена, и хиленькое детства, и плаксунка, знай, потому же, неважная ребенок, думал временами Марии с сожалением немного матерные, а несколько, пусть Бог простит, и пораженного гордыни, особенно когда сравнивала ее к старшей, которая чуть ли не с колыбели показывала на красавицу, и такой и сделалась весьма быстро, и вторая дочь была уже папина все равно что брошенная Василию на отцепочного. Он и возился с ней в меру, Гейб с парнем, если бы такого было, даже и в поле брал с собой, сам набивая ей куклу жеванный хлебом, будто собственной слюной стремился перелляты в ребенка всю свою силу, наверстав от рода ей недоданное, и Марию, стоило той, скажем, пацнуты малую по несвоевременно протянутой к блюду руке, обрезал с места становчо, а она действительно на мгновение нишкла: «Не трогай ребенка, пусть развивается» заражен, Лена заводила среди ночи жалобный мяуканье, не требователен, как обычно у детей, когда им что-то беспокоит, а по-взрослому бесконечно-тоскливо-квильний, как осенняя слякоть, от чего Марию точно казило, как тот плач высказывал какую-то беспросветно правду о ее жизни, в которой она и себе самой бы век не призналась, а не заципить тебе уже раз, чумой бенерська! & Mdash; тогда вставал Василий, молча брал малышку на руки и, вероятно стесняясь такого немужського дела, выносил на улицу, где и приколихував, пока в доме вновь западало в сон, однажды старшая обудилася на его голос под окном: сидя с Ленкой на завалинке, отец пел понизив, но чистым, и каким-то по-чужому молодым, текучим, как колодезная вода тенором, словно действительно незнакомый парень сверял ночью рощи-зелен-розмаю, потому что не имел либо другому, свою печаль: любил девушку полтора года, пока не узнали враги стороны, в доме стоял угритий, жирный сопух, стояла тьма, только кое-где пробликувало между ставен тонкое лунный лезвие, изредка постанывал во сне в подушки Мария, а под окном исповедовался одинокий голос как Покутня душа: девочка лежала в оцепенении, словно подслушала об отце что-то стыдное, от чего принимал до слез живой, горячий Увы, но в то же время просыпалась и росла и любая другая, жестокая ураза то голос обращался не до нее, то, уже-как-и-никак родителей, такой недосягаемый в своем высоком мужском грусти голос вообще не знал, что она есть на свете, и если бы она не была слишком мала для понимания того, что чувствовала, то могла бы тогда с места сказать себе в духе, закрыв глаза: хочу быть той девушкой из песни хочу, чтобы это меня так любили, когда вырасту ... Зато тем более, что ждать, вплоть вырастешь, было достолиха долго, она утром же, из какого напрочь то лентяев поводу, избила Леночку, имела яростно ревела, розвезькуючы сопли по щекам, Анечка получила от раздраженной этим зрелищем матери порядочного, хотя, может, и не очень искренней хлосты и ходила надусана, с горящей попой и острым ощущением недовольства: получилось что-то совсем не то, чего праглося, а чего праглося она и сама толком не знала.

Собственно, они две и так незгурт между собой любили, и большие подрастали, тем больше сказывалось заложено между них сокровенное напьяття. Отец, случалось, вел себя странно, будто слышался виноватым и хотел как-то свою вину направить, раз, например, привез Анечки с ярмарки шелковых бинд, красных и синих, как настоящий девушке, а Лене только орехов и изюма, съел вот и всей славы, Анечка, сама себе счастливо отрешенно, уже и не Анечка, а совсем Анна-девушка, держала деликатный сверточек в пелене, как живое существо, и внутри ей також шевелился невидимый сверточек, теплый и щекотно. В тот день как-то долго не облягалися спать, в доме пахло пирогами, и вишневкой, и хмельными вишнями, усыпанными из бутыли, пенилось оседая пылью суеты и невистиглим возбуждением взрослых, и она, как взяла себе с детства привычку, понесла свою радость, слишком большое, чтобы сместиться в доме, двор до месяца. Луна стояла уже высоко, светил в полную силу недужных горючим серебром в синцюватих протинях котловин и, по обыкновению, молчал ей прямо в лицо так, будто обещал когда-то заговорить, девочке перехватило дыхание, как выбило, как с переполненного бутыли, пробок: какая-то сила ветерком шла от земли, другая поступала в тело и текла по нему вверх, приподнимая волосы, и казалось, еще мгновение и она снесется в воздух и поплывет, как бывало в снах, над залитыми месяцем садами, от сарая одцилилася бриласта тень и двинулась к ней: отец, поняла она, вместе спускаясь духом, как ухнув выделит, только золотые мурашки побежали по телу, ты чего здесь стоишь, спросил Василий, тату, вырвалось из него, так что он споткнулся, как о вищось споткнувшись, папа, что это такое на месяцы темниеться? ... А, сказал Василий, то брат брата поднял на вилы, два брата было, Каин и Авель, вот Бог их и поставил вверху над землей, чтобы люди видели и не забывали греха, а ты иди спать. И сипнуся пристально пригляделась темнавим подтеки на серебряном лунном моде действительно увидела две небольшие, как далеко в поле, человеческие фигуры, одна немного над второй, обе как-то странно растопыренные, и между ними наискосок, тонким просмужком ров, а желобок, аккурат потому верхнем на уровне груди ... А почему он его поднял на вилы, спросила идет она, хотя на самом деле ей хотелось спросить кое-что другое а именно, как может Бог вечно держать их там, на Луне, особенно того, на вилах, или же ему не болит? Почему их не разрозненно вот какой вопрос ей невнятно донимало если их выставлено тамнаказание, то почему обеих предан равно? ... Иди спать, бросил Василий, хрипло и строго, как к взрослой, и она поняла скорее чутьем, чем детской тямою, что он не ей больше нечего сказать. Где в ту пору она как раз начала хорошеть, и то как-то сломя голову, заранее, шелестели среды женщины, осуждающе комкая губы (если только не случалась среди группы какова истинная женщина ударить руками в полы: да не тю на вас, бабы, чего это вы розкаркались, как грачи на снег, завидно на человеческие дети, свои неудачная ?!), как изо дня в день работал над ней невидимый художник-резчик: почернели и взялись саетовим блеском брови, растаяла с лица, как снег по весне, дитвацька пухнявисть прорисувався чисто тебе парсунного лик, хоть на талеров чеканят, изменилась осанка, и походка сделалась плавкой, что девочка несла вперед себя не все визивнише натягивая рубашку груденята, а кошилку дорогих писанок на продажу, и смолисто-вьющиеся прядь месячной обозначения, дерзко выбиваясь из-под красной бинди ( «еврейский чупер» дразнилась Аленка), выглядело окончательный росчерк мастерового кисти как подпись под картиной ... Уже и парни начинали поцокуваты языками ей вслед это же кому такая растешь? & Mdash; а у Марии, вдруг с гордостью, понемногу отзывалась и прибывала какая-то неопределенная тревога, что на месте домашнего Хову цветка, который сама сажала, перло из-под земли в ствол невиданное заморское дерево, от которого неизвестно, которого плода и ждать. Она догадывалась, что и сны этому ребенку какие-то странные, потому что вставала Анечка с ночи с причудливым, сознания улыбкой, которую носила затем на лице неприкрытым до полудня, и куда ни шла с ним, все головы поворачивались в ее сторону, как подсолнухи за солнцем , все взгляды тянулись отдохнуть на ее лице, как каждого наглило тут же поспешно узнать, что же такого необычного девчонка в себе носит, и так, пока в них не остановилась переночевать баба-паломница, которая шла в Киев, хоть Бог ее знает, куда она там действительно шла, сама как палец, и чего прибилась аккурат к их дому, совершенно ничем посреди улицы не примечательной, но вступила так уверенно, будто ее здесь давно выглядели, мовчкувата, вплоть страшно было немного, все в черном, посмотрела со скамейки на Аню, что именно внесла воды и принялась топить печь, и спросила, ни с того ни с сего. Пойдешь со мной в монастырь, девушка? & Mdash; И куда там ей, матушка, на богомолье ходить, пусть только подрастет еще, ответила Мария странно знесмилено, чего нитячись циеи бабы с глубоко запавшими, как угольком обведенными, как мало им было собственной колодезной черноты глазами, а я и не говорю на богомолье, прогула и, как в колокол ударил, и Марии закружилась голова показалось, что паломница увеличилась ростом, то под образы достигая головой, я говорю в монастырь, вашей дочери, милая, в монахини надо, потому что не вам ее радоваться! & Mdash; Мария пожала плечами, пытаясь прогнать внезапный холод под ложечкой, а вслух сказала примирительно: уж, понятное дело, дочери чужая радость, и добавила зачем-то, может, невольно стремясь отвести какое-то зловещее пророчество, тяпкой занесено над старшей: а у меня их две! & Mdash; паломница помолчала, как давая Марии время понять бессмысленность такого заявления и покраснеть, и Мария же и покраснела, как послушная школьница, и сама на себя за то рассердилась, и тогда паломница сказала неожиданно мягко, как ангел спустился над домом: меньше не имеете чего сокрушаться , женщина, меньшую без вас присмотрят, кому положено, а это Бог наделил силой, с которой велик соблазн может возникнуть, не по телу, а по духу, поэтому ддайте ее в монахини, хорошо вам советую, я не хочу в монастырь, тетенька, неожиданно подала от печи голос Анечка, и Марию вдруг охватило головокружением: в красноватом отсвете печи, где уже гоготал огонь, дочкины глаза горели, как два уголька, лицо горело темно-вишневым румянцем, ленточные сдвинулась с головы, и вьющиеся прядь вьюнилося выделит по виску, как грубо запеченныеа кровавая струйка: хорошая была, хоть буксуют, но как-то несветские, как не ее ребенок, как эта сила, только упомянутая неопределенной паломницей, сейчас же и очутилась и ринулась одминяты девушку на свой лад, я не тетушка, я матушка, тихо поправила гостя: в голосе ей пробился дынный, ласковый грусть, как это порой бывает в старых, всего на возраста насмотрелись и вполне знают тщету человеческих усилий, не хочешь, то не уходи, никто тебя Хлонь, не принуждает, вот только чем станешь защищаться, когда пить из твоей колодца кто захочет, а ты об этом и не будешь знать, это вы против чего говорите, паньматусю, встрепенулась Мария, сбрасывая с себя оте минутное, как наслано, оцепенение, готова Леда волну броситься закрывать собой своего ребенка, наколите бы той что грозило, но подорожанка лишь головой покачала: что было вам говорить, милая, то уже сказала-м, а поделать ничего не сделаю, не моя на то воля, разве так, марничку, в благодарность за наш хлеб-соль, и обратилась к Аннушки: а подай-ка мне, дочка, когда Пожалуйста твоя воды напиться, и смотри не розхлюпай, Анечка, вежливый ребенок, послушно зачерпнула из ведра

Загрузка...

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7