Реферат на тему:


Воспользуйтесь поиском к примеру Реферат        Грубый поиск Точный поиск






Загрузка...
Михаил Старицкий

Михаил Старицкий

Оборона Буши

(Историческая повесть из времен Хмельнитчины)

Ой напились и сестры и братья кровавого пива край луга

Но не дали ни себя, ни веры святой врагам поругание!

(С народной думы)

Это было в самый разгар большой трагедии, уготовило польское панство в союзе с прислужниками Лойолы, завзявшися на святыню украинского духа, по его бытия, трагедии, охватившей пожарищами всю Украину-Русь, пронзила сердце в Польше и под ее руинами закончилась. Это было той эпохи, когда прорезываемой Украина должна у московского царя Алексея Михайловича обороны искать, когда он, уже по Переяславской рады, послал свои потуги в Литву. Это было той эпохи, когда изнеможении от ненатлого гнева Польша, закупив татарские отряды, бросилась вместе с неверием на омыты славянской кровью страны, чтобы разорить их под корень и вернуть все на свете в руины. Это было той эпохи, когда два кровных народы, назначенные на дружеское и равное бытия, совершили между себя утешение и, подняв знамена на знамена, стали «в дедовскую славу звонить» ... Это было осенью 1654 года.

К югу от Могилева, за двое гон от Днестра, на высокой скале левого побережья прислонился городок Буша с утверждаю-замком, который господствовал над окраиной. На узком утесе, словно орлиное гнездо, повис этот замок и на синем небу далеко белел своими зубчатыми стенами, своими бойницами-башнями. Край пяти скалы рассыпались, как цыплята вокруг наседки, манесеньки крестьянские и мещанские домики, окутанные ветвями зеленых садов; между крытыми соломой крышами поднимались кое-где и высокие черепичные крыши, краснели между яровыми издалека. Сам город Буша, то есть торговая площадь, с одной стороны жалось к обрывистой скалы, а снаружи было обмежоване высоким земляным валом и хорошим дубовым частоколом. За городом уже двигался пригород до обочины; с двух сторон его окутывало пропасть, с третьей валы, а с четвертой большой вавок, который набрался из реки Бушки и держался каменной плотиной. Тот замок «Орлиное гнездо» с городком Бушей, с целым ключом окружных сел и имений принадлежал к роду Чарнецких; оттуда они налетали на хлеборобов украинских, на соседних панков и дергали в своих когтях непослушных еретиков. С самого начала пожара, что на Запорожье с залетела с Суботова искры вспыхнула и покатилась широкими огненными волнами до старой Польши, Чарнецки сняли крылья и в Варшаву полетели, а гнездо свое оставили на безбаш; его вскоре после сечи под Корсунем и Желтыми Водами, захватили левенцы, батавы из Днестровского полка, с сотником Завистним во главе, и вооружили хорошо как караульную Надднестрянский стражница.

В центре замкового двора стояла достаточно просторная, с тремя куполами и окружным навесом церковь; она была уже возвращена панством в костел, а потом снова казаками на благочесно храм пересвячена; его видсвятив на имя Покрова Пресвятой Богородицы отец Василий, которого из городка Бара вывоз сотник, господин Завистний.

Стоял хмурый, глубокой осенью, вечер. Дрибен дождь, как сквозь сито, моросил и сизыми волнами стелился по долине, скрывая широкую даль мглой. Временами только, когда ветер на мгновение разрывал туманисту покров сверкали из стороны в глубокой долине Днестровская знамени, а с другой, наоборот, по широким згорищах и плоскостях чернели какие пятна ненадежные.

Кругом церкви, на кладбище, стояли отрядами казаки. Головы им всем были непокрытые, и буйный играл свободно шевелюру. Широкие спины дородного и сильного народа покрыты были разнообразной пестрой одижжю: здесь виделась и руда и порванная свитка, и белый, выложен шнуром балахон, и Кармазиновый запорожский жупан, и короткий полушубок и замазан в деготь бархатный польский кафтан, и саетова розовая, с Панянском сахарной плечок, накритка.

В суровом взгляде мрачных глаз, в незыблемых лицах лежала какая-то-то думает глубокая. Все были окаменелые и мрачные, только дети с горячими, интересными глазами не могли устоять на мисци, а рыскали украдкой то между толпой по кладбищу, то по колокольни.

С широко распахнутых церковных дверей тихий пение доносится:

«Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас!»

Церковь светом сияет. Перед наместного образами в высоких подсвечниках горят толстые зеленые свечи, а вокруг них и у самых образов мелькают целые сотни манесеньких свечечек желтых; за волнами с жертвенник дыма они искрят звездами, скрашаючы сизые прозористи облака красными красками, а вверху этот дым под куполом уже клубами чернеет, окутанный во мрак. Узкие окна в церкви, розквичени разноцветными стеклами, светятся тускло, вспыхивая временами кое-где бликами радуги.

Правый притвор и середина церкви набиты казачеством. Зажаренные, мужественные лица, обращенные к ликов святых, выглядывают под лучом ласкового дрожащего света уже меньше строго, а не знающие страха глаза влажные им от сердечного молитвенного сдвиги. Седые сельди, подбритые черные шевелюры и лысые совсем головы склоняются, крестясь, низко. Впереди перед царскими вратами стоит Михаил Завистний, сотник, с золотой кистью на правом плече; высокий, широкоплечий, с седыми длинными усами, со шрамом на левом виску, он подобен к могучего дуба, нажил себе силу во бурхотом бурь. Слева за ним стоит молодой еще казак красавец Островерхий, с черными, чуть закрученными усиками, с подбритые лихо волосами, с признаком хорунжего на левом плече; справа от Завистного молится совершенно лысый, с белой пожелтевшей бородой дед, а дальше уже идет старшина и казачество значительное.

В притворе, в левом притворе, скопилась сама едва жонота; редкая голова там связана лентой или платком, а большей частью везде кораблики и очипки, запятках длинными белыми прикидочными, что приходят до самого пола дымкой.

Женские губы шепчут молитвы; глаза возвышенные вверх благоговейно; другие горят зловещим огнем, другие искрят слезой, которая непослушно срывается с ресниц; но в жадных не светится ни ужас, ни отчаяние, в жадных не видотила его по буеракам и горах. Все вздрогнули и переглянулись значительно; а клир тихо пел: «Слава в вышних Богу и на земли мир, в чоловицих благоволение!»

Закончилась богослужение; отец Василий вышел в царские врата в епитрахили, с кипарисовым, в срибряний оправе крестом и тихим, слегка дрожащим голосом обернулся к молящимся:

- Братие и друзья мои, креста этого защитники, на нем же розпьяхся за грехи наши сын Человеческий, мужайтесь духом, ибо наступает час нуждающаяся, и возлюбил нас страстотерпец позвал вас стать твердо и купно до последнего вздоха за крест этот и за мать Украину. Враг целыми хмарищамы окружил наше Убежище, что до скрывалось Богом, и уже угрожают нам возгласом смертодайним. Поклоняющийся Кресту Господню брат позвал к помощи изувера, чтобы в союзе с ним повалит под ноги нечисти святыню ... Не дадим мы на издевательство ни креста, ни женщин, ни сестер, ни детей, а ляжмо костьми за нашу правду и за нашу веру !

- Ляжем, батюшка, председателя положим! & Mdash; переносицы отзыв по церкви и развалился на кладбище.

- Да подкреп же ваши души и мышке правая Господня, пусть кроет вас от стрел и напастей покров Пресвятой Богородицы, заступницы нашей перед престолом Всевышнего! & Mdash; Преподобный предсказал батюшка благословил крестом трижды весь народ.

Все начали к кресту прикладываться; сначала подходила старшина, потом значительное казачество, за ними простые казаки и беднота, а наконец-то матери, жены и сестры. Все то делалось святых, порядочно, без замьятни и Взятки; господствовало над всем какое впечатление чрезвычайное, и каждый чувствовал над собой уже взмах смерти крыла.

Когда все перешли к кресту, отец Василий вышел с ним через открытую дверь на кладбище; за батюшкой двинулась певчая, а за ней значку понесли хоругви и знамена, по которым уже двинулись все казаки. На колокольне ударили во все колокола; певчая пела: «отверз глаза твоя, боже наш, и внемли молящимся тебе». Процессия обошла трижды круг церкви, потом обошла стены в замчвода Чарнецкий на нашу горсть несчастную, чтобы добыть свое наследие орлиное Чарнецких гнездо.

- Да, да, пидмицнив седобородый дедушка, вчера мы добыли языка; это его безошибочно желание: сесть снова в этом гнезде и разносить по окрестностям на крещеный люд ужас.

- Еще бы не так, когда он совершенно надокола, как волчьи стаи, разлезлись отряды татарские, добавил хорунжий.

- знать, решились они, продолжал сотник, или перерезать нас всех до единого, или забрать, как быдло, живьем: нас под красную таволгу, на неволю и каторгу в галер, а женщин и дочерей и сестер на всемирной смех, на поругание ... и это моя первая вещь.

- не дадимся собакам живьем! & Mdash; покрикнула общество. & Mdash; Неужели наш труп переступят поганые!

- Не отдавайте, братцы, дешево псам и казачьего белого тела, а возьмите из наших нападающих хорошую цену, прошамкал по-стариковски седой кобзарь, обводя невидящими глазами толпу.

- Дорого, дед, заплатят! & Mdash; зухвально покрикнув хорунжий, и толпа ответила на то решающим шумом. Катя горячее прижала Арину, а и тихо сказала:

- Добрый казак.

- Слушайте, господа, мою вторую вещь, снова начал сотник, и тишина воцарилась. & Mdash; Четыре дня назад от славного нашего полковника Богуна течение ему, Господи, возраст здибрав я повеление, чтобы мы, в случае нападения на нас сил враждебных, задержали их здесь в ипермицерии насколько Мога, чтобы тем дать господину полковнику время дождаться подмоги в Бари. Так как, по вашему мнению, господа, надолго преодолеем мы задержать преступников?

- А что, господин сотник? & Mdash; спросил среднего возраста, исколотыми шрамами рыцарь, весь бритый, с самым только селедкой, закрученным за единственное ухо вызывающе. & Mdash; А сколько приходится на казака той плохие?

- Да голов двести на христианскую душу ... ответил сотник.

- Гм! Не очень много! & Mdash; засмеялся сельдь. & Mdash; Когда в добрый чаа детей, на стариков и на жоноту, вел сотник. & Mdash; Пока мы будем крошит врагов, то и они будут помогать нам с высоких бойниц, а когда мы все заснем сном казацким, то наши сестры и супруги продержать еще замок дней с пару, он и сам по себе недосяжен. А когда наконец лопнет внутрь враг, то они сумеют не даться в руки живьем и не попустит наших святынь на поругание!

- не дадимся живьем! & Mdash; покрикнула грозно жонота.

- Сумеем умереть, ответила отважно Орыся, выступая вперед, и святыни нашей в руки язычников не бросим !!

- Папина дочка! & Mdash; заметил кобзарь.

- Ну, попрощайтесь кто с кем быстро, по-казацки, и айда в пригород, в окопы: того и гляди, что бритоголовые захотят нас навестить.

Толпа заколебалась; наметки помещались с шапками, платки и ленты с шлыками; стихло все, и только слышались то поцелуи горячие, то объятия крепкие, то вздох; но ни один стон, ни рыдания не впечатлило завзятцив, и разве лишь украдкой на чьих-никак чьих черных молодых и ярких глазах набежала была слеза непослушная, и и зронилася бесшумно на землю ...

Сотник Завистний протер глаза, поправил усы и обнял горячее свою единицу, свою последнюю на жизни удовольствие Орыся.

- Прощай, доченька! & Mdash; сказал он прерывающимся голосом. & Mdash; Ты знаешь ... как тебя я люблю ... никто, как Бог ... Его воля А вот помни, что покойную мать твою один господин, что наездом мой хутор сжег, хотел к себе взять ... Дак она топором ему голову провалила; побоялись приступить к ней надворные и сожгли с домом вместе.

- Помню, отец, Преподобный ответила Арина. & Mdash; За меня не зчервониеш, ты верь!

Сотник еще раз прижал свою дочь к сердцу и торопливо шагом направился прямо к воротам, крикнув всем:

- Пора! За мной!

И все, надвинув на глаза шапки, двинулись молча к воротам. Насовувалась на землю Сумеречная дымка, и во тьме той едва было заметить, как вдномирне колебались копья и шапки и как длинная многоголового чудовище, словно басенный то змей, вползала в ворота широкую.

Арина стояла долго и неподвижно на краю скалы, утопив в холодное, беззвездное небо свои пытливые глаза; но оно было безотказное, глухое; черная туча грозно возвышалась с востока, и в необъятной тьме мелькали только молнии дальних пожарищ ...

[...]

На дворе бесится буря; ветер гудит и жалобно в трубе воет, как плачет по потерянною вещью кого-то близкого, дорогого ... В уголке трещит тихо лампадка и слышится временами стон задавленного рыдания.

На кровати, к подушке припав лицом, Катя лежит неподвижно; только временами чуть примечательное вздрагивают плечи у нее. Спала с нее наметка и одним концом на подушке повисла, а вторым судьбы легла; коса выбилась из-под кораблика и, звинувшись причудливым узлом, непослушно легла на плечи; равно крыло полыхает отклонилось свавольно и выявило дородную ножку, обутые в красные сапожки с серебряными подковами. Только в части головки, на заломе косы и на одном плече лежат мировые пятна, а остальные в темноте с шалашик утонула.

Край узкого окна, склонив на руки лоб и утопив глаза в черную тьму, сидит молча Арина; она пытается туда прозирнуть, куда пошли дорогие ее сердцу люди, она стремится узнать, что происходит теперь в городке Буше и в пригороде; но густой мрак закрывает от нее вдаль черным туманом, и только изредка когда на том море беспросветной темноты заблима какая неопределенная искра и погаснет ...

Арина вернулась к образу и остановила на деве пречистой свои задумчивые глаза; от длинных ресниц легла сумрак стриляста на ее личико бледное; руки ей с силу на колени упали и сплелись в сжал нервном; в нахмуренные брови безошибочно мнение застыла. Долго и неподвижно так сидела Арина; или она составляла с мольбы молитву, или поручала небесной розважници свою тоску-печаль осталось то тайной.

Наконец Арина медленно перевела глаза, светящиеся темным огнем, на кровать, на Катю ина ее вида перешла облачко.

- Хватит, Катя! & Mdash; сказала она строго. & Mdash; Не плакать теперь, не в слезах теряет силу, а набираться надо ее для последней борьбы.

Катя еще более зарыдала безнадежно и глухо, и ее плечи заколыхались под волнами возмущенных мук.

- Грех! Вот перед этой святой матерью грех & Mdash; показала на образ Арина. & Mdash; Она отдала ради нас своего сына на мучения, на смерть, а мы будем убиваться, что придется за веру святую и за отчизну умереть!

- Не то, не то! .. ответила рыданиями Катя, подняв головку и опершись ею на руку. Вьющиеся прядь русых шелка из-под чепца упало на ее заплаканные глаза и предоставило молоденькая лицу выражение детский нестотно оскорбленное дивчинятко заплакал, услышав ласку впервые. & Mdash; Не то! Дай мне выплакаться! Дай мне в последний раз здесь ... в одиночестве ... нарадоваться своим злейшим горем ... а там уже я не заплачу!

- Стыд со своим горем теперь возиться! & Mdash; ласковее уже голосом корила Арина, присев к Кати и гладя ее шелковистые волосы. & Mdash; Если бы оно тебя только упало саму, то тогда бы могла ... а ведь на всех нас слегли равным бременем и раздавит всех нас вместе, вместе ...

- не на всех, не на всех одинаково! & Mdash; кгвалтовне вскрикнула Катя и заломила в скрутоньци руки.

- Как неодинаково? & Mdash; даже вскочила Арина. & Mdash; Но разве в ушедших туда на определенный загиб, не было ни радости, ни утех

Загрузка...

Страницы: 1 2 3 4