Реферат на тему:


Воспользуйтесь поиском к примеру Реферат        Грубый поиск Точный поиск






Загрузка...
Владимир Дрозд

Владимир Дрозд

Белый конь Шептало

«... темнеет; вдруг на поляне лошадь одинокий ».

P. М. Рильке

Босой пастушонок тянул через бригадную двор кнут. Шептала свело спину. Мальчик приблизился к ограде и лихо выстрелил кнутом. Кони, грызя и толкая друг друга, шарахнулись в угол. Шептала смяло, прижало к шестов; остро пахло потом, он брезгливо подобрал губы и весь сжался с детства ненавидел табун, группа и в изгороди, и на пастбище хотел быть сам. Мальчик подошел к конюшне, заглянул в темную прорубь дверей:

- Дядя Степан! Говорил завфермой, чтобы вы к приводу лошадь прислали. Потому завтра свиньям зеленые нету.

Шептало насторожился. Неприятная, знакомая вялость предсказательница всевозможных неприятностей закрадывалась в грудь. Сегодня субботний вечер, работу закончили раньше, и он наслаждался покоем и тешил себя надеждой на завтрашний отдых. Конечно, если утром не погонят в город. Но он надеется на Степанову доброту. С конюхом у него особые отношения. Другие лошади это чувствуют, поэтому и недолюбливают шептала. Степан никогда не бьет его, разве ненароком в группе затронет кнутом или о постороннем глаз стебная. Никогда не посылает на тяжелую работу, если есть кого другого послать. Потому что он, Шептало, лошадь особый, конь белый, а если и попал в это бригадную толпу, то благодаря взлома случае, химерам судьбы. Настоящее место ему не здесь, кто знает, где он может оказаться завтра. И Степан это понимает. Степан что: маленький человечек, даже не белый, а какой-то землисто-серый, с грязными, корявыми ручищами. Но даже он своим низменным умом тямкуе временный своей власти над шептала.

Лошади успокоились, разбрелись по загону. Шептало снова остался один. В дверях появился Степан, остановился на пороге, смотрел на лошадей; от той точки зрения вялость обняла грудь и покатилась до колен, что предательски задрожали. Шептало впервые пожалел, что оказался наглазах медленно випогоджувалось. Ему хотелось что-оправдать Степана, доказать, что он не имел кого послать в привод и только от безысходности потревожил шептала. Так легче через горку безнадежность кувыркался мостик. А может, конюх боится, что никто из лошадей, кроме него, не успеет до ночи порезать зелень и свиньи останутся завтра голодные? Пожалуй, именно так. Они, люди, знают: на шептала можно положиться. Такой покорный и работящий, только вожжей коснись, уже слышит, уже понимает, подгонять не приходится. Он своего добился, сумел притвориться; они поверили разве не должна гордиться своим умом и выдержкой? Еще когда его, молодого и гордого, впервые оседлали, гоняли по области до седьмого пота, хлестали до кровавых рубцов на боках и привели в отряд прочь вимочаленого, обессиленного, инстинкт белого коня подсказал ему, что рано или поздно люди сломят его. Против ветра долго не пробежишь, и разумнее до времени притвориться покоренным, оставшись в душе свободным, чем быть покоренным насправжкы. Первые годы упряжного жизни он опасался, чтобы люди не разгадали, что он только притворяется покорным, и рвал оглобли из последних сил. К тому же лучше тянуть, не дожидаясь на кнут, чем глотать унизительное подстежка. В той добровольной напряжении было что-то от самостоятельности, от свободы. Но теперь никто не сомневался в его тщательности, и он иногда позволял себе замедлять шаг, тянуться за красными кистями клевера на обочине дороги. Заметив на дорожном песке нетерпеливо тень человека, укоризненно косил глазом, мол, вы же меня знаете, это я так, подшучивают, и спешно переходил на галоп.

[...]

Кто задел шептала копытом две молодые кобылки затеяли посреди улицы, в нескольких шагах от Степана, шуточную драку. «Мало вас сегодня гоняли, злостно подумал белый конь, отходя в сторону. & Mdash; И как этот Степан терпит? Я привел бы порядок. Водопой то водопой, ничего плясать, будто в цирке ». Вообще, он никогда не понимал ограниченности некоторых лошадей, которые стремятсяна каждом шагу противоречить, огрызаться, показывать свой характер. Будто этим чего-то добьешься, кроме кнута. С унылой превосходством наблюдал Шептало, как Степанов кнут разгонял в разные стороны молодых кобылок; в этих вороных, седых, гнедых, перистых так мало ума, что просто диву даешься. Особенно когда видишь все немного сбоку, как сейчас. Сколько нужно было дней тихой, незаметной борьбы, пока Степан смирился, что Шептало идет на водопой немного сбоку, немного позади, будто он вовсе не бригадный, а сам по себе! Нет, он не бунтовал, не лез под кнут, а только отставал ежедневно на полголовы, на полшага и оглядывался на конюха, вкладывая в тот взгляд весь ум белого коня: мол, ты же знаешь, я не подведу, я иной, чем они, нас с тобой таких только двое ...

Красное солнце опускается в розьюжену пыль, из-за леса краешек грозового-синего облачным холода. В глубине выпуклые Шепталових глаз розовое дрожь, как без подков становится по льду. Зато сколько независимости в крутом изгибе шеи, в густой гриве, в размеренном ритме стройных ног! Такие минуты оккупируют и бессмысленное кружение в приводе, и стыд городских утра, и потасовку вокруг корыта. Он забывает, что сразу после водопоя на него наденут хомута и поведут на ферму, а может, запрягут еще и завтра, и послезавтра, и каждый день, до самой смерти. А когда сдохнет, люди сдерут шкуру и закопают под лесом. Однажды он сам возил туда одного гнедого; из-под попоны торчали красные кости ног, а вслед бежали голодные псы и жадно облизывались. Он все забывает, кроме одного: трепетной иллюзии свободы и власти. Впереди клубком пыли катит табун, за табуном Степан, а за лошадьми и Степаном он, Шептало. И можно сколько угодно радоваться воображением, что это он, белый конь, гонит к водопою и серых, и вороных, и гнедых, и перистых. И Степана вместе с ними, всесильного, милостивого и злого Степана, а сам ни от кого не зависит и никому не подчиняется. Желтые подсолнухи перевисають через заборы, от леса веет прохладой; ночью будут дожди, Они будут ночевать в конюшне, а может, и в повод не запрягатимуть. Мысли перескакивают, будто плуг на разворотах, спокойные и приятные, как летний вечер после работы. Страх проваливается все глубже, виколисана в стойле ночам ненависть развеивается, и Шептало смотрит на конюха снисходительно: он не метаться Степану за те случайные удары, без этого нельзя, без этого никакого порядка не было бы среди лошадей. Сладкое чувство прощения и солидарности с конюхом охватывает шептала. Он поднимает голову и ласково, призывно ржет. Степан оглядывается и, будто впервые заметив Шепталову произвол, яростно мигает из-под рыжих бровей

Ах ты, ленивый зелье!

Кнут взлетает в красное небо, длинный и вьющийся, тонким проволочным охвостьем безжалостно обвивает шептала спину и остро впивается в тело.

Оскорбление была такая неожиданная, потрясающая, глубокая, что белый конь не помнил, как прошли длинную улицу и рассыпались по песчаному косогору, ниже которого торчал колодезный журавль, а еще дальше, за выщипанными гусиной областью до самого леса, стелились луга. Он только переставлял ноги, опустив голову к самой земле, пока своевольный конский поток куда-то, теперь было совершенно безразлично куда, нос его. Шептало еще никогда не переживал такого неожиданно все стало тем, чем было на самом деле, без попон, без прикрас, что видпанахана неожиданно глыба чернозема. Его медленно засасывал глубокий, как пропасть, отчаяние.

На косогоре Шептало остановился, поднял голову с тоскующим глазами. Его чувствительные ноздри збрижились, ожили, губы тревожно обнажили острую подкову зубов. Солнце село, луга дымчато синели, а над лесом беззвучно, угрожающе росла лохматая грива невидимого вороного, застывшего перед гигантским прыжком на небо. Пахло травой, цветами, деревьями, болотами, дождем, и все те запахи сливались в один знакомый и бесконечно далек запах, вдруг стрепенув шептала, подхватил, упруго бросил с косогора. И он побежал, возбужденно фыркая и загребая копытами песок,похож на короткогривого стригунця. Мать впрягали в лесника двуколку, а он бежал сбоку зелеными разори дорог, заглядывал в зеленые сумерки чащ, заходил по колено в оранжевые лесные ромашки и, перепуганный птицей, порхал из-под копыт, мчался по лесной дороге вдогонку статной белой кобылицы. Это было детство, и пахло оно молоком и клевером. Затем они до самого вечера паслись вдвоем на лесных полянах и просеках, и мать рассказывала о гордых белых лошадей его дедов и прадедов, что гарцевали на залитом разноцветными огнями помосте, и любоваться их красотой каждый вечер сходились человеческие толпы. Всю жизнь цирк для него заманчиво, удивительно пах праздничностью городских утренних улиц. А в этих властных запахах дали скрывался пьянящий дух забытой воли, просочился сквозь сотни поколений белых лошадей и неожиданно всколыхнул шептала. Он так и не подошел к корыту, хотя очень хотел пить, но толкаться сейчас между потных тел было более его силу. Стоял в стороне, жадно нюхая влажный песок, и прислушался к своим грез, похожих на полохки предрассветные сны. А в тех рожденных запахом снах красивые белые лошади бродили в полегли серебристыми волнами траве, купали сильные тела в чистых реках и выходили из воды на песчаные косы, будто на залитые огнями цирковые арены. Возле свободных лошадей тоже жил страх, но другой, не шептала страх перед Степаном, а будоражливий, живительный страх, который взывал к отважной борьбе, к соревнованию. & Mdash;

Видишь, не пьет чертова скотина, послышался хриплый Степанов голос, прогоняя видение. & Mdash; Надевай недогнуздок и веди, потому что не успеете. Если бы на дождь не собралось, глядишь, которое движется ...

Сразу послышался шорох босых мальчишеских ног, цепкие руки пригнули голову белого коня, ловко накинули недогнуздок и властно потянули к себе. Шептало, как никогда раньше, почувствовал свою неволю. Шептало задрал голову ноздри дразнило острым запахом свободы.

Белый конь с неслыханной силой дернулся, вырвал конец повода, дико встал на задни ноги, бесноватым стреляя страшными, кровавыми глазами. Мальчишка отшатнулся, в грозные недоумении застыл Степан, а Шептало перепрыгнул ров и помчался через гусиную сферу в луговую синь.

Вскоре фырканье лошадей, Степанова брань, тягуче скрип журавля и плеск воды в корыте растаяли, исчезли в вечерней вести, будто их никогда и не было. Вокруг шептала росла, ширилась до травяных, посвященных горизонтов воля; воля пахла живой сыростью, крепким настоем луговых трав и молодого сена. Ему еще никогда в жизни не бигалося так легко. Попал на укатано колесами Луговка, копыта отбивали четкий ритм, и, раздраженный тем ритмом, он намеренно ускорял бег, догоняя самого себя и рассыпая по крутой шее густую белую гриву. Не было ни хомута, ни оглобель, и никто не дергал за вожжи, указывая путь. Дорога упала в заросший ивняком рукавчик, перепрыгнула корни и сухие сучья и резко свернула в сторону, вдоль пересохшего русла. Под ноги белом коне расстилалась высокая, нетронутых косой, совсем как в недавних его видениях, трава. Слегка светились сквозь сумерки приглажены логова ветров, темнели стрелки щавеля, и вкусно влекла клевер. Шептало нырнул в запахи. Мокрые полевицы щекотали брюхо и грудь, он нагнул шею, окунул голову в травы, вплоть шаге выдавливалась под копытами. А темно-зеленым волнам не было конца-края: тугие, лохматые гривы плескались в грудь, пеленали ноги, хватались за высоко сведены копыта и тащили в глубину. Устав от наплыва впечатлений, Шептало остановился, навострил уши и осторожно скосил глаза. Он был один-одинешенек на всю лука: молчала трава, молчало поодаль громада стогов, похожих на всадников, уснули с поднятыми забралами неподвижными контурами аистов, все утонуло в безобрийний, немой тишине. Белый конь задрал голову, опьяненные заржал, не в силах сдержать буйной радости. На ржание белого коня коротким клёкотом отозвался аист шум захлебнулся в торжественной задумчивости, и опять все стихло, казалось, навсегда. Шептало упал на спину, покатился по мягкоте, с наслаждением подминая траву и смеясь, как умеют смеяться только лошади магия и призывно. Над ним висели согнутые в коленях ноги, а над ногами половина неба, мохнатого, темного, половина густо-синего, с яркими блестками зрение. Шептало гордо кресонув копытом звезду и застыл, будто ждал искру. Неожиданно по мохнатой облачности цьвохнуло больной белым, как из сыромятной кожи плетеным сиянием. Шептало почти судорожно повернулся, перевернулся и резко встал. Еще долго не мог прийти в себя, растерянно принюхиваясь к мятой травы, сегодня впервые испугался молнии. Неприятный память засосал в груди: жара, выгоревшие небо, шелест соломы по стерне, щем спины, скусанои оводами, косари при обеде. Шептало забродит в овес и отчаянно катится по хрускотливий сухой волны, кнут острый, как коса, с цепкой белой сыромятной кожи, он бежит по стерне, а кнут жалит, жалит ...

Ночная влага стала неуютной, мулькой, что стойло весной, когда нет подстилки ... Из за стогов, от реки, веяло теплом. Белый конь радостно направился туда, полоская стороны между шершавых сенных ладоней и раскачивая на стогах одноногих, потревоженных грозой аистов. Копны пахли сытой зимней ночью, когда метель бессильно бьется в стены, шелестит по двери сыпучим снегом, а в конюшне жарко и дремотно.

Но с каждым шагом к реке сенной дух отступал перед пьянкой наводнением еще дня тепла и тревожной водяного сырости, от которой глубже дышалось и хотелось бежать, брыкаться, ржать. Когда же берег упал, обнажив бронзовую спину неподвижной, сонной воды, Шептало не удержался и побежал, спотыкаясь о корневища ивняка, увязая в песке и задыхаясь от не известной до сих пор, невыносимой, и все же сладкой жажды, которую свободно было утолить живой, а не ржавой водой. И он рванул вдоль берега, по мелководью.

Молотил копытами тепловатые волны, брызги вкусно щекотали губы. Шептало шмыгнул в глубь и поплыл, оглушенный плеском, пенистым водоворотом, что поднялся вокруг нього. Будто перезрелые яблоки, по небу прокатился невидимый грохот и упал где-то поблизости, за лесом ... Это были лучшие минуты Шепталового жизни. Никогда до сих пор и уже никогда после белый конь не чувствовал себя так близко и полно со стихией, течением от травяных волн к белым громов в вышине. Вышел на сизую песчаную косу и, стряхнув воду, почувствовал себя таким сильным, что снова заржал, на этот раз грозно и боевито, перекликаясь с громами. Теперь ему захотелось спокойно напиться, и он пошел по сизой косые к заливу. Пил скупыми глотками, цедя воду сквозь зубы и жалея, что втолив жажду.

Вдруг небо над шептала напнулося, как вожжи на косогоре, не удержало, треснуло пополам, в трещину хлюпнуло яркостью, и Шептало увидел в водное зеркало себя необычно белого, до щемящей боли в глазах. Удивленный, он переждал, не двигаясь с места, чтобы не замутить воды, пока небо снова засветилось, и снова увидел свою чистую, прекрасную белье.

Первые капли крохотными копытцами промерехтилы заливом начинался дождь. Шептало побрел к леска горькая правда, неожиданно открыта, огорчила его. В течение всей жизни в конюшне обманывал себя: он уже давно не был белым конем. Он был грязновато-серым, пепельным и только теперь, искупавшись в реке, снова стал слипучо- белым красавцем, похожим на древних предков, царствовали по цирковых аренах. Теперь понятно, почему Степан осмелился хльоскаты его кнутом.

Опушка, насквозь промытые дождем и прочесан ветром, гривастого раскачивалось, что головы лошадей в степи. В шепелявых зарослях было темно, мокро и сиротливо. Белый конь пугливо шарахнулся сосны глухо стучали о землю молодыми шишками. «Степан действительно бывает очень злой. Словно что-то находит на него, но с кем этого не случается, да еще при такой службе. Сколько нас на одни плечи! А разве эти гнедые, серые, перистые, вороные, седые понимают? »Шептала вдруг захотелось услышать Степанов голос, ласково ткнуться мордой в его замахорчени ладони, пустьдаже ударит, висварить. Белом коне бывало всегда по-настоящему горько, когда его презирали и били, но вскоре в шептала просыпалась виновата доверчивость к обидчику. Ранее в подобном случае он упрекал себя за отсутствие гордости,

Загрузка...

Страницы: 1 2