Реферат на тему:


Воспользуйтесь поиском к примеру Реферат        Грубый поиск Точный поиск






Загрузка...
Валерьян Пидмогильный

Валерьян Пидмогильный

Город

Роман

Шесть примет имеет человек: тремя подобная она на животное, а тремя на ангела: как животное человек ест и пьет: как животное она умножается и как животное выбрасывает; как ангел она имеет ум, как ангел ходит просто и как ангел священной языке разговаривает.

Талмуд. Трактат Авот

Как можно быть свободным, Евкрите, когда имеешь тело?

А. Франс. Таис

Часть I

и

Казалось, дальше плыть некуда.

Впереди Днепр языков остановился в неожиданной заливе, окруженный справа, слева и просто зелено-желтыми предосенний берегами. Но пароход вдруг обратил, и длинная, спокойная полоса реки протянулась дальше к еле заметных холмов на горизонте.

Степан стоял у перил на палубе, невольно ныряя глазами в ту даль, и мерные удары лопастей пароходного колеса, глухие капитану слова круг рупора отбирали вдохновение в его мыслей. Они останавливались в той туманной дали, где незаметно исчезала река, словно горизонт составлял последнюю черту его стремлений. Парень медленно посмотрел по близких берегах и немного смутился на повороте направо возникло село, скрытое до тех пор по лугу. Августовское солнце стирало грязь из белых домиков, узором черные пути, гнались в поле и исчезали где-то, посинев, как река. И казалось, тот пропавший путь, соединившись с небом в беспредельной равнине, второй отраслью возвращался снова в деревню, неся ему впитанная пространство. Третий путь, скатившись к реке, принимал в село свежину Днепра. Оно пришло среди солнечного дня, и тайна была в этом сне среди стихий, питавшие его своей мощью. Здесь, на берегу, село казалось удельным произведением пространств, волшебным цветком земли, неба и воды.

Его село, то, что Степан покинул, тоже стоял на берегу, и сейчас он бессознательно искал родства между своим и этим селом, случайно случилось ему на большой пути. И радостно чувствовал, что это родство есть и в этидома, как и в свои покинутые, он бы вошел хозяином. С сожалением смотрел, как тает оно, одсуваючись за каждым движением машин, и вот прядь гадкого дыма скрыло его совсем. Тогда Степан вздохнул. Может, это было уже последнее село, он увидел перед городом.

Он чувствовал в душе своей смутное волнение и истома, как оставил в своем селе и по всем, что видел был, не только прошлое, но и надежды. Закрыв глаза, он подвергся суммовые, что колышет душу.

Когда выпрямился от перил, увидел возле себя Надю. Не слышал, как она подошла, и обрадовался, хотя и не звал ее. Он тихо взял ее за руку. Она вздрогнула, не поднимая головы, смотрела на вияловидну волну гнал своим носом пароход.

Они жили в одном селе, но до сих пор были мало знакомы. То есть он знал, что она существует, что учится и не ходит на улицу. Несколько раз даже видел ее в СЕЛЬСТРОЙ, где ведал библиотекой. Но здесь они встретились будто впервые, и общность судьбы сблизила их. Она, как и он, ехала учиться в большой город, у них обоих в карманах были командировки, а перед ними новую жизнь. Они вместе переходили границу будущего.

Правда, ей было немного увереннее она же хвасталась, что родители достачатимуть пищу, а он был только надежду на стипендию; она ехала на квартиру к подругам, а у него был только письмо от дяди к знакомому лавочника; у нее и удача была живее, а он был сосредоточен и будто вялый. За свои двадцать пять лет он был подпаском-примаком, потом просто парнем, дальше повстанцем и в конце секретарем сильбюро Союза робземлису. Только одно преимущество против нее имел был способен и не боялся экзамена. За этот день на пароходе он успел растолковать ей множество темных страниц социальных наук, и она зачарованно слушала его привлекательный голос. Отойдя от него на мгновение, уже чувствовала внезапную скуку и новые, еще не выяснены экономические проблемы. А когда он начинал излагать их, ей хотелось, чтобы он рассказал что-то другое, о своих надеждах, о том, как он жил те годы,когда они еще не знали. И она только благодарила его за указания и убежденно добавляла:

О, вы получите стипендию! Вы такой знающий!

Он улыбался, ему приятно было слышать себе славу и веру в свои силы от этой синеокой девушки. Действительно, Надежда казалась ему лучше всех женщин на пароходе. Длинные рукава ее серой блузки были милее ему по голые руки других; воротничок оставлял ей только узенькую полоску тела на виду, а другие бесстыдно давали на глаза все плечи и первые линии груди. Ботинки ее были округлые и на умеренных каблуках, и колени не выпирали то и дело из-под юбки. В ней влекла его нештучнисть, родной его души. До тех других женщин он относился немного пренебрежения, немного боязно. Чувствовал, что они не учитывают него, даже презирают за его плохонький френч, рыжий картуз и выцветшие брюки.

На рост он был высокий, телом крепко сложенный и смуглый на лице. Молодые мягкие волоски, небритые уже неделю, придавали ему неопрятный вид. Но брови имел густые, глаза большие, серые, лоб широкий, губы чувствительны. Темные волосы он отбрасывал назад, как многие из деревенщины и некоторые теперь из поэтов.

Степан держал свою руку на теплых Надина пальцах и задумчиво смотрел на реку, песчаные крутые берега и одинокие деревья на них. Вдруг Надя выпрямилась и, махнув рукой, сказала:

- А уже Киев близко.

Киев! Это то большой город, куда он едет учиться и жить. Это то новое, что он должен в него войти, чтобы постичь свою издавна викохувану мечту. Неужели Киев действительно близко? Он смутился и спросил:

- А где же Левко?

Они оглянулись и увидели на корме группа крестьян, расположились там с обедом. На развернутой свитке перед ними лежал хлеб, лук и сало. Левко, студент-Земледельцы с их же деревни, тоже сидел у них и питался. Он был кроток и толще, чем позволял его рост, следовательно, из него был бы когда-то идеальный отец, а теперь образцовый агроном. Сам потомственный деревенщина, он прекрасно умел бы допомогты крестьянину или Казанью, или научными советами. Учился он очень аккуратно, ходил завсегда в поддевке и больше всего любил охоту. За два года голодного перебивки в городе вполне произвел и оформил основной закон человеческого существования. С распространенного по революции лозунги: «кто не делает, тот не ест» он вывел себе категорический тезис: «кто не ест, тот не делает» и прикладывал ее к всякого случая и возможности. Крестьяне здесь, на пароходе, охотно угостили его своими незамысловатыми продуктами, а он зато рассказал им интересные вещи о планете Марс, о сельском хозяйстве в Америке и о радио. Они удивлялись и осторожно, немножко насмешливо, втайне веры ймучи, расспрашивали его об этих чудесах и о Боге.

Лев подошел к своим молодым коллегам, улыбаясь и немного покачиваясь на коротких ногах. Улыбаться и быть в хорошем настроении было его основным свойством, критерием его отношение к миру. Ни бедствия, ни наука не смогли убить производимой под тихими вербами села доброжелательности.

Степан и Надежда уже связывали свои узлы. Еще один поворот руля, и конец песчаных холмов реки слева легли серые полосы города. Пароход протяжно крикнул перед разведенным понтонным мостом, и этот пронзительный крик отозвался в Степановой сердце мучительной эхом. Он забыл в тот момент о своих будто осуществляемые желание и тоскливо смотрел на струю белого пара над свистком, который давал последний сигнал его прошлом. И когда свист вдруг прекратился, в душе его стало тихо и мертво. Он почувствовал где-то в глубине глупый напор слез, совсем не соответствующий его возрасту и положению, и удивился, что эта сыростью еще не высохла в нищете и труда, она затаилась и вот неожиданно и некстати зашевелилась. Это так поразило его, что он совсем покраснел и отвернулся. Но Лев заметил его волнения. Он положил ему руку на плечо и сказал:

- Не печалься, парень!

- Я ничего, неловко ответил Степан.

Надежда засыпала Льва вопросами. Он должен был назвать ей каждый холм, каждый церковь, чуть ли некаждый дом. И Лев обнаружил мало знания местности. Лавру, правда, он назвал, памятник Владимиру тоже, а и холма того зовут Владимирским, он наверняка поручиться не мог. В Киеве он вращался в ограниченном и определенном кругу ул. Ленина, где он жил, институт. С этого пути он почти не сходил, разве что бывал трижды на зиму в 5-м Госкино на американских трюковых фильмах и выезжал вряди- годы охотиться по линии Киев Тетерев. Поэтому он бессилен был удовлетворить Надина интерес, что розьятрювалась все. Купи домов, таких крошечных и забавных издали, захватывали ее, и она изменяла веселым смехом свою радость, что там будет жить.

Но внимание ее быстро отстранилась от города. Она смотрела на моторные лодки, бодро стучали по реке, на лодки обычные, где полуголые загорелые спортсмены вправляли мышцы и весело качались на волне, что гнал пароход. Смелые пловцы бросались почти под самое колесо и радостно кричали.

вдруг мимо пароход белым призраком пролинула трехмачтовая яхта.

- Смотрите, смотрите! & Mdash; вскрикнула девушка, засмотревшись на необычные треугольные паруса. На палубе яхты было трое парней и девушка в дымке. Она казалась русалкой с давних сказок, ей нельзя было даже завидовать.

Чем ближе к Киеву, движение на реке увеличивался. Впереди лежал пляж песчаный остров среди Днепра, где три моторки неугомонно перевозили с пристани купальников. Город всплывало сверху этого берега. С ул. Революции широкой лестнице к Днепру катилась красочная волна юношей, девушек, женщин, мужчин бело-розовый поток подвижных тел предчувствовали наслаждение солнца и воды. Среди этой толпы не было печальных здесь, на краю города, начиналась новая земля, земля первобытной радости. Вода и солнце принимали всех, кто покинул только что перья и весы каждого юноши, как Кия, и каждую девицу, как Лыбидь. Месяцами погноблени в белых тела выходили из тюрьмы, расцветали бронзой в горячей неги на песке, как потерянные где-то на нИльский берегах дикари. Здесь на мгновение каждом воскресало первоначальное голое жизни, и только легкие купальные костюмы напоминали за тысячелетия.

Контрастность мрачных сооружений на берегу и этого неунывающего купания казался Наде поразительным и волшебным. В этих противоположностях она осознавала разгон городской жизни и его возможности. Девушка не скрывала своего восторга, ее слепила рябизна костюмов, гамма тел от бледно-розовых, только что выставленных на солнце, в коричнево-черных, уже закаленных в знойном лучах лета. Она страстно приговаривала:

- Как хорошо! Как это красиво!

Степан отнюдь не разделял ее подъема. Зрелище голой, бессмысленной толпы было глубоко неприятно ему. И тот факт, что Надя тоже присоединяется к тому смешного, беспутного толпы, его неприятно поражал. Он мрачно сказал:

- С жиру это все.

Лев смотрел на людей вибачливише

- Сидят по конторам, ну и дурачатся.

Взойдя в давке на берег, они стали в стороне, пропуская перед собой нашествие пассажиров. Надина подъема уже увяла. Город, поодаль было белое от солнца и легкое, теперь трудно нависала над ней сверху. Она робко поглядывала вокруг. ее глушили крики торговок, свистки, звон автобусов, отправлялись на Дарнице, и равное пыхтение паровой машины где-то поблизости на мельнице.

Степан скрутил из махорки папиросу и закурил. Он имел привычку сплевывать после этого, но здесь сглотнул с горьким махорочной пылью. Все вокруг было странно и чуждо. Он видел тир, где стреляли из духовых ружей, палатки с мороженым, пивом и квасом, торговок с булками, семенами, мальчишек с ирисками, девушек с корзинами абрикос и морелей. Мимо проплывали сотни лиц, веселых, серьезных и озабоченных, где плакала обворованная женщина, кричали, играя, пацаны. Так обычно здесь есть, так было, когда его нога ступала еще мягкой пылью села, так будет и впредь. И этом он был чужой.

Пассажиры все разошлись. Пароходы начали разгружать. Длинными лестницами пошли полуголыми гржника с мешками, тюками, фруктами. Затем понесли растопыренные Воловьим туши и покатили засмоленные вонючие бочки.

Лев повел их, показывая дорогу. На ул. Революции их пути расходились: Степанов на Подол, других двух на Старый Город.

Ты ко мне переходи, как там, сказал Лев. & Mdash; Адрес записал?

Степан быстро попрощался с ними и свернул направо, расспрашивая изредка дороги у прохожих. Проходя мимо книжного магазина, он остановился у витрины и начал рассматривать книги. Они были родные ему еще с детства. Еще не умея читать, совсем мальчиком, он листал единую книгу, которая украшала дом Божий дяди дома, какой столетний журнал с бесконечными портретами царя, архимандритов и генералов. И как раз не рисунки, а ряда черных ровненьких знаков впитывали его глаза. Он даже не помнил, как выучился читать. Как-то случайно. И потом с наслаждением произносил слова, отнюдь не понимая их смысла.

Круг витрины он стоял долго, читая одну за другой названия книг и издательств и дать лет. О некоторых он думал, что они будут нужны ему в институте. Но странное впечатление производила на него эта масса томов, среди них он увидел только одну читаемую книгу. В них словно сосредоточилось все то чужое, что невольно пугало его, все опасности, он должен побороть в городе. Наперекор разуму и всем предыдущим расчетам, безнадежные мысли, сначала будто вопрос, начали осваивать парня. Ну, зачем было сюда забиваться? Что будет дальше, как он будет жить? Он пропадет, он старцем вертатиме домой. Почему было не ехать к своему окружного города на педкурсы? К чему эти мальчишеские выдумки с институтом и Киевом? И парень стоял у небольшой подольской магазине, что казалась ему ослепительной, словно колеблясь, не возвращать на пристань.

«Я устал с дороги», подумал он.

На счет этой притомы он и положил обважнилисть мышц и неохота двигаться, что его здесь обняла. Но чувствовал он себя посланником, выполняющий надконечно важно, только чужое поручение. Свои давние желания он вдруг почувствовал, как посторонний принуждение, и покорился ему не без глухой отвращения. Он пошел дальше под властью своих поблеклых на мгновение, но цепких мечтаний.

На Нижнем Валу одшукав тридцать седьмой номер, зашел калиткой во двор и постучал на крыльце в глухие, изъеденные червями двери. В минуту ему открыл мужчина в жилетке, с короткой бородкой и сединой в волосах. Это и был рыбник Лука Демидович Гнедой, что во времена революции и городских нищеты был сделал родной Степанов село Болтовня центром своих крамообминних операций, всегда останавливаясь в доме его дяди. Теперь рыбник имел поквитаться за эти выгоды, хоть годы те уже прошли, и были совсем не такие, чтобы их приятно вспоминать. Он немного испуганно посмотрел на Степана поверх очков, затем беспокойно разорвал конверт, пересмотрел письмо и молча ушел, читая его, в дом.

Степан остался один перед открытыми дверями. Узлы мозолили ему плечо, и он сбросил их вниз. Подождав минут несколько, и сам сел на крыльце. Улица перед ним была пуста. За все время, что он здесь был, пешком не прошел никто, только извозчик проехал, попустившы вожжи. Парень начал крутить папиросу, сосредоточив на ней все внимание, как человек, который хочет уклониться от назойливых, но нецелесообразных мыслей. Постепенно послюнил край грубого махорочного бумаги, осторожно залепил свое изделие и полюбовался на него. Сигарета получилась на удивление ровная, немного заостренная на конце, чтобы лучше было зажигать. Взяв ее в рот, Степан отбросил полу своего френча и засунул руку в глубокую, но единую

Загрузка...

Страницы: 1 2 3 4