Реферат на тему:


Воспользуйтесь поиском к примеру Реферат        Грубый поиск Точный поиск






Загрузка...
УДК 821

УДК 821.111-31.09 (73)

Покидько Анна Сергеевна, кандидат филологических наук, преподаватель кафедры теории и истории мировой литературы Киевского национального лингвистического университета.

ТЕЛО - конструктор самоидентичности (на материале РОМАНА Е. ТАЙЛЕР «ЖИЗНЬ, ускользающих»)

Данная статья рассматривает проблему реконструкции идентичности через телесные трансформации в американском «семейном романе». В частности, исследуются вопросы, меняют телесные модификации сущность человека и приводит ли кризис самоидентификации телесными изменениями. Выбор для анализа произведения Э. Тайлер «Жизнь, ускользает» (1970) обусловлен нетипичной для самого автора презентации семейной модели, особенно использование метода телесно-болевого аспекта в этом жанре и специфики его функционирования на уровне сюжета и поэтики.

The given article tackles the problem of identity (re) construction / changing through pain and body transformation in American family novel. Among other considerations, the exploration whether the modification of the corporeal / material body alters the essential human, whether body modification / intrusion is caused by the self definition crisis, and whether a body-mind dualism is reiterated as a result. The choice of Anne Tyler's «Slipping- Down Life» (1970) as a practical ground for research is predetermined by its untypical for the author herself family model presentation, especially the method of pain-body component usage in such a genre and its functioning on the level of plot and poetics.Останним время человеческое тело все чаще становится объектом борьбы и сопротивления со стороны человека и социума. Особую актуальность эта проблема приобретает в американской культуре, обусловливает выбор романа современной американской автора Е. Тайлер «Жизнь, ускользает» в качестве аналитического фона. Все это выдвигает на первый план целый ряд вопросов, среди которых наиболее интригующими и провока- ными, с нашей точки зрения, являются следующие: во-первых, усиление процрес борьбы с телом не является признаком того, что современный человек чувствует свою внешность острее, чем раньше, или того, что человек нашла в себе силы противостоять телу (тем самым своей природе), как одной из наиболее уязвимых своих человеческих качеств? Во-вторых, способна модификация / вмешательство в тело (и боль, эту трансформацию сопровождает) изменить человеческую сущность, и не является такое втручання- трансформация результатом самоидентификационный кризиса?

Последние годы ХХ - начало XXI века можно смело назвать «эпохой тела». Благодаря появлению новых коннотаций и привлечения к ранее недоступным для человеческого тела сфер, оно получило статус «фетиша культурологических (и многих других - Г.П.) исследований» [8, с. 2]. Следовательно, «тело сегодня уже не рассматривается как безусловная данность или окончательный приговор, & lt; ... & gt; но выступает своего рода моделью для сборки, комплексом потенциальных возможностей с передвижными пределами, где нет ничего постоянного и все до последнего сантиметра кожного покрова включен в игры »[1, с. 276-277]. Сейчас тело современного человека становится все отчетливее «социально маркированным» (socially inscribed) [5, c. 14]. Основанием для подобного маркировки могут служить: тенденция к более четкого разграничения определенных социальных и возрастных групп (например, наиболее распространенными маркерами юношеского возраста является пирсинг, татуаж, которые в то же время выступают «ироничными признаками потребительской культуры» [11, c. 43]), или социальный статус, требованием высших слоев которого в последнее время становится практика модификаций тела (как то пластическая хирургия).

Тело-социальный «текст», тело-социальный «доказательство» отражает все возможные признаки общества несмотря на то, это его нормы или девиации. Эти телесные эксперименты сопровождаются еще одной неотъемлемым признаком тела - болью. «Способность (человека - Г.П.) чувствовать физическую боль является так же изначальной / первоначальной как и способность слышать, прикасаться, желать, бояться» [9, c. 160]. Боль является врожденной особенностью любого живого существа, но, кажется, только человек способенвоспользоваться болью, превратить его в инструмент самоидентификации. В последние годы физическую боль, вместе со своим «контейнером» (человеческим телом), становится объектом борьбы и сопротивления со стороны человека и социума (доказательством служит появление, популяризация и, как результат, популярность все большего количества обезболивающего, вместе с большим количеством средств «борьбы» с телом вроде таблеток для похудения, всевозможных спортивных программ, диет и т.д.). Особую актуальность эта проблема приобретает в американской культуре, которая, по словам критика Д Морриса, страдает «невидимую эпидемию хронической боли» [6, c. 3]. Все это выдвигает на первый план целый ряд вопросов, среди которых наиболее интригующими и провокационными, с нашей точки зрения, являются следующие: во-первых, усиление процесса борьбы с телом и болью не является признаком того, что современный человек чувствует свою внешность и боль острее, чем раньше, или того, что человек нашла в себе силы противостоять боли (тем самым своей природе), как одной из наиболее уязвимых своих человеческих качеств? Во-вторых, способна модификация / вмешательство в тело (и боль, эту трансформацию сопровождает) изменить человеческую сущность, и не является такое втручання- трансформация результатом самоидентификационный кризиса?

Поиск ответов на эти вопросы как-самое удобное отвечать целью этой разведки, направленной на исследование возможных путей (ре) конструирование самоидентичности через категории «боли» и телесной «модификации» на сюжетотворчий и поетикальному уровнях в романе Э. Тайлер «Жизнь, ускользает »(A Slipping-Down Life, 1970).

Самый древний семейный роман Э. Тайлер «Жизнь, ускользает» отличается от других ее произведений сюжетной «нестандартностью», несоблюдением автором ее традиционных романных клише и схем, выбором нетипичных для ее романистики протагонистов (например, ведущий женский образ олицетворяет не замужняя женщина, мать с многолетним семейным опытом, а семнадцатилетняя девушка с монопарен- тальной семьи). Однако присутствует и типичное для большинства тайлеривських романов (и их протагонистов) онтологическое вопрос-утверждение «if I had started acting like this (курсив мой - Г.П.) a long time ago my whole life might've been different», в котором фраза «acting like this» будет опять-таки не совсем типичную для тайлеривських протагонисток сюжетную и поетологичну реализацию [12, c. 40]. Именно благодаря самобытным художественным решением это произведение приобрел статус найготичнишого романа Э. Тайлер. Он также является первым ее произведением, где сюжетотворчий элементом является "не точка зрения, а определенный образ» (или даже некий «фрагмент» образа) [13, c. 28]. Им в этом романе становится Иви Декер: серая, неприметная, полная, немузыкальных семнадцатилетняя девушка ( «& lt; ... & gt; short and wide, heavy-footed, & lt; ... & gt; a plump drab girl, & lt; .. . & gt; grey- skinned and dull-haired »[12, c. 3, 11]). Следует обратить внимание на тот прием, который автор использует для знакомства читателей с образом Иви Декер. Е. Тайлер вводит этот образ фрагментами. Читательское «разглядывание» образа Иви начинается не с лица, викадровуються сначала книги ( «She carried her books clutched to her chest, rounding her shoulders» [12, c. 8]), затем в фокусе читательского внимания появляются детали одежды ( « Her coat was old-fashioned, wide-shouldered, falling in voluminous uneven folds around her calves »[12, c. 8]). Образ кажется очень закрытым, даже зашоренным (книги, многослойность одежды как защитная оболочка, ее «второе тело»). До встречи с Кейси Драмстрингсом (ее музыкальным идолом) девушку никто не замечает, она долгое время остается серой мышью.

Этот роман можно было бы назвать произведением, развивается вокруг одной детали, телесного «фрагмента», который все время показывают крупным планом. Этим фрагментом становится лоб Иви, на котором при загадочных обстоятельствах появляется высеченная ножницами имя молодого музыканта Кейси. В начале романа бытует мнение, что Иви сама искалечила себе лицо; в конце романа, с ярости, она же выдает совсем другую версию: будто поссорилась с фанаткой Кейси, которая отомстила ей таким спм по себе », он представляет собой нечто« неделимое и такое, что опирается репрезентации »[9, c. 162]. Однако с полным отсутствием «экстернализации» [9, c. 162] боли позволим себе не согласиться, поскольку вырезано на лбу маникюрными ножницами имя я молодого рок-певца Кейси и является тем внешним проявлением, благодаря которому автор как пытается уравновесить «субъективное» (внутреннее, чувственное, интуитивное) и «о ' объективное »(то, что можем видеть, чего можем касаться, что можно измерить) в образе Иви [4].

Таким образом, имя на лбу Иви является знаком-екстерна- лизации, с помощью которого она приобретает способность проектировать свою внутреннюю боль на определенные объекты, в определенные плоскости, тем самым «помогая телесном боли оставить молчаливый внутренний ландшафт тела », освободиться [9, c. 162]. Первым таким объектом проекции является собственное тело Иви - всегда закрыто, замаскированное, оно представляет для нее своеобразный «текст позора и ужаса» [8, c. 5]. Создается впечатление, что семнадцатилетняя Иви силится изменить или даже уничтожить свою телесную оболочку, воспользовавшись ею (телом) и физической болью как инструментами для этого. Привлекшая внимание (и свою, и окружающих ее людей) к лбу, она как делает второстепенным, незаметным все остальное. Эта надпись одновременно трансформирует и затмевает, будто высасывает цвет из других частей лица и тела «All her other features seemed to have drained away. Her lips were pale, and her eyes had lightened. Her nose looked flatter »[12, c. 45]. Однако такое смещение акцентов позволяет ее телу двигаться свободнее, определенным образом увереннее, ведь теперь внимание к ее бесформенного тела почти исчезла, испарилась.

Следующим объектом этой своеобразной проекции становится недостаток общения, ведь на лбу Иви не какая-то обычная царапина, а целое слово, имя. Отметим, что ей не хватает как «микро» составляющей общения (т.е. семейного), так и его «макро» компонента (например, в школе с друзьями). Иви живет в моно- парентального семье вместе с отцом-преподавателем. Ее мать умерла во время родов. недостаток семейныеого общения она компенсирует слушанием радио и, время от времени, короткими разговорами с уборщицей Клотелиею, которая за четыре года работы в семье Иви все еще оставалась «чужой». Так же в собственной семье чувствовала и Иви - с отцом и Клотелиею, но одинока: «She listened all the time (to the radio). With no company but her father and the cleaning girl (and both of them busy doing other things, not really company at all) she had whole hours of silence to fill »[12, c. 3-4]. Единственный родной для Иви человек - отец, - оставался для нее предсказуемым, озабоченным работой и садом посторонним: «They (Иви и отец - Г.П.) could go off to opposite ends of the house and do whatever kept them busy» [12 , c. 62]. Но появление имени на лбу дочери заставляет отца проснуться, становится поводом для того, чтобы начать проявлять себя. Шрам на лбу Иви фактически дублируется в боли самоощущение отца. Его образ, с нашей точки зрения, определенным образом воплощает «боль», доказательством чего выступает его романное «небагатосливья», молчание (ведь боль, в первую очередь, является так же «неописуемым, немым моментом, предшествует языке, действия, значению, культуре и индивидуальности »[9, c. 163]). Несмотря на то, что отец остается молчаливым, он «отпускает» свои эмоции и себя не через слова, а через действия (фактически то же делала и Иви): приносит одежду, ей мог понадобиться в больнице, устраивает Иви к пластическому хирургу, впоследствии , отдает собственные мебель для нового дома дочери. Но, в то время, как для дочери (физический) боль функционирует в качестве «определение, осознание, определение реальности» вокруг и для себя, то для отца физическую боль дочери, что отражается воспоминаниями о гибели ее матери - это скорее напоминание о «человеческой смертность », недолговечность [9, c. 160], тело трансформируется в «провозглашение человеческой ломкости / хрупкости» [3].

Брак чувств и общения вне дома, семьи, вызванный непривлекательной внешностью, неуклюжестью и странными предпочтениями Иви, так же привлекает внимание к себе через слово-магнт «Кейси» на лбу. Еще раз подчеркнем, что это не просто шрам, царапина, а слово, имя другого человека, становится все более четким, более «читабельным» (legible) после заживления кожи, как проявляется на фотобумаге. Процесс этого «проявления» сопровождается «проявлением» / выявлением, становлением и рекон- струюванням своей сути семнадцатилетней Иви (можно провести параллели с образом Эстер Принн из романа «Аленький буква» Н. Готорна, в котором появление буквы «А» на теле юной Эстер является одновременно и результатом и причиной ее сущностной трансформации). Ее выбор (соответственно, выбор Э. Тайлер) этого слова- имени для «обнародования» может толковаться в нескольких уровнях: во-первых, на уровне поетологичному, как еще один своеобразный авторский прием введения другого образа в роман, вместе с акцентуацией его значимости на уровне сюжета. Во-вторых, само место расположения слова может толковаться как своеобразный вызов Иви себе и окружающим, поскольку лицо - это первое, что человек (особенно женщина) видит и на что смотрит в зеркале, а лоб - это то место, которое обычно является первым «предателем» человеческого возраста (появление морщин). Таким образом, имя Кейси является признаком болезненного выхода (вывода автором) образа Иви с «молчаливого кокона», образовавшийся за семнадцать лет существования, а также ее трансформации из маленькой девушки на молодую женщину (буквы на лбу Иви определенным образом заменяют и, одновременно нивелируют морщины / возраст, ведь для них уже на ее лице места не нашлось), которая дает понять, что стремится общения, готова впустить в свою жизнь еще кого-то.

Синтез субъективного и объективного боли в образе Иви проектируется и в творческую сферу (опосредованно через образ музыканта Кейси Драмстрингса) - в музыку. Это не кажется странным, поскольку не «единственным объектом боли считается воображение» [9, с. 6], объектом сублимации которого, в свою очередь, становится искусство. Викарбування имени музыканта на лице автоматически аннулирует то штамп, который связывается с образом Иви в первых строках романа ( «Evie Decker was not musical (курсив мой - Г.П.). You could tell that just from the way she looked »[12, c. 3]), имени Кейси сигнализирует причастность Иви к музыке, тем самым и к более широкому социальному кругу.

Сейчас вернемся к образу обладателя викар- ний имени Кейси Драмстрингса. Почему он вводится таким странным образом и по какой причине его объединено с Иви? Ответ представляется не очень сложной - их сходство. Только если «отверстием», через который сущность Иви освобождается, выходит на свет, реализуется, «кричит» о своем одиночестве, а затем и о чувствах (до Кейси), является ее шрам, то для Кейси - это музыка, его песни. Он является своеобразным двойником Иви относительно отношений и места в семье. Семья, в которой живет Кейси, «проявляется», в основном, к матери. Отец протяжении романа молчит, появляясь опосредованно опять-таки в репликах матери и, реже, самого Кейси. Стопроцентная поддержка матерью намерен Кейси стать профессиональным певцом ( «My mamma said she would give every cent she had into seeing me be a singer» [12, c. 88]) со иметь и обратную сторону. Мать откажется от него, выгонит его из дома, разочаровавшись в сыне через единственную ошибку ( «(мать - Г. П.) said I had disgraced them all & lt; ... & gt; Bertram, you have just killed my soul ... »[12, c. 111, 112]), тем самым вызвав разочарование сына в себе и родителях.

Итак, из-за отсутствия нормальной семьи и нормальных отношений внутри семей в обоих подростков, они попытались изменить свои жизни, спроектировав свою внутреннюю боль на образование собственного семейного очага: «(Кейси - Г.П.) I want to get married. I feel like things are just petering out all around me and I want to get married to someone I like and have me a house and change »[12, c. 130]. Ранняя женитьба кажется легким средством решения проблем, брак превращается в своеобразную «форму эскапизма, & lt; ... & gt; бегство от ответственности самостоятельного взросления »[2, c. 351]. Семейная жизнь Иви и Кейси напоминает утопическую детскую игру, с помощью которой они пытаются сконструировать себе через идеальную семью с идеальным домом, бытом и т.д. (американская мечта). И если для Кейси трансформация-изменение своей сущности ограничивается только номинальной изменением статуса с «boyfriend» на «husband», то Иви вновь подвергает себя, свое тело более ощутимым, глобальным изменениям. Последним шагом в процессе (ре) констру- вания собственной идентичности Иви становится ее беременность и желание родить ребенка (феномен «ребенка, рожает ребенка»). На это телесное преобразования Иви возлагает еще большие надежды, чем на предыдущий ( «The thought of a baby sent a shaft of yellow light through her mind, like a door opening [12 c. 170]"), ведь высечено имя ( вместе с последствиями - популярностью, женитьбой, переездом из Кейси в отдельный дом и др.) так и не лишило ии чувство одиночества, не помогло

Загрузка...

Страницы: 1 2