Реферат на тему:


Воспользуйтесь поиском к примеру Реферат        Грубый поиск Точный поиск






Загрузка...
УДК 821

УДК 821.111 (73) .09

Высоцкая Н.А., профессор, д.филол.н., Киевский национальный лингвистический университет

Гоголь Гангули из Нью-Йорка: имя как локус встречи культур в этнически маркированном тексте

Статья посвящена анализу использования антропонимики как инструмента самоидентификации в этнически маркированном тексте (роман американской писательницы индийского происхождения Джумпы Лагири "Тезка"). Интратекст, создаваемый благодаря аллюзиям на фигуру и художественный мир Н.В.Гоголя, служит медиатором для преодоления протагонистом культурной раздвоенности. "Третья культура» (не индийская и не американская) способствует внутренней гармонизации гетерогенных составляющих, которые в различных комбинациях составляют динамические идентичности современного глобализирующегося мира.

The paper addresses the use of anthroponomy as a tool for self-identification in an ethnically marked text (The Namesake by Indian-American writer Jhumpa Lahiri). The intratext formed by allusions to Mykola Gogol's personality and oeuvre operates as a mediator relied upon by the protagonist in overcoming his cultural duality. "The third culture" (not Indian, and not American) facilitates his acceptance of heterogeneous components forming, in a variety of combinations, dynamic and fluid identities in present-day globalized world.Ця разведка является второй частью своеобразного диптиха, на создание которого меня вдохновила одновременно появление в США двух текстов, вышедших из-под пер представительниц этнических меньшинств - афро-американки Элис Рэнделл ( "Пушкин и пиковая дама", 2004) и писательницы индийского происхождения Джумпы Лагири ( "Тезка", 2003). В этих совершенно разных произведениях меня поразил неожиданный совпадение по имен персонажей. Черного парня из романа Ренделл зовут Пушкин, а сына бенгальского иммигранта в Лагири - Гоголь. Итак, закономерно встал вопрос о функциях, которые выполняют в художественных системах этнически маркированных текстов знаковые имена русских классиков. Относительно романа Ренделл попытка ответа содержится в статте "Афро-американец Пушкин, индо американец Гоголь: процессы Глобал / гибридизации в современной литературе США". Соответственно, в данной разведке внимание сосредоточено на романе "Тезка": моей целью является показать, каким образом значение поликультурного текста генерируется через взаемонакладення двух семантических комплексов - "имени" и "русской литературы". Связь между ними постулируется уже на па ратекстуальному уровне, через эпиграф к роману - взяты из гоголевской "Шинели" строки о том, что герою "никак нельзя было дать другого имени".

Хотя магистральную тему обоих рассматриваемых произведений можно определить как извилистый путь современного "американца через черточку" к себе (процесс самоидентификации, как и раньше, остается в центре внимания этнических литератур США), следует сразу заметить, что смысловые поля, намеченные антропонимика российских писателей, по-разному входят в их структур. Как справедливо замечает О.Горенко, "каждый автор при отборе имен для своего произведения руководствуется определенной стратегией, которая может исключать литературное имя из набора поэтического, идейно-художественного инструментария, может включать его как дополнительный, но не доминантный компонент [вариант Ренделл - Н.В.] и, наконец, может использовать имя как один из главных элементов художественного произведения ... [так происходит в романе Лагири. - Н.В.] »[2; 88]. По моему мнению, эти различия объясняются не только своеобразием твор- чих манер писательниц, но и различным историческим опытом в США афро-американцев и пришельцев из Индии.

Представленный от первого лица текст рен- делл полностью ограничен сознанием протагони- стки, специалиста по русской культуры, для которой звуко-смысловой комплекс "Пушкин" порождает широкий круг ассоциаций и является важной составляющей его внутреннего мира. В конце концов, он способствует кардинальным изменениям в мировоззренческих ориентирах профессора Виндзор Армстронг. В этом контексте акт называния сына, бесспорно, весьма значимым, но отнюдь не единственным в цепи поступков, связанных с тяготением Виндзор с российским, а черезсоциативни памяти, то текст Лагири следует линейную структуру традиционного Bildungs-романа, включая последнюю треть прошлого века (единственное пролептичне нарушение хронологии происходит в финале). Избранный грамматическое время повествования - настоящее - подчеркивает незавершенность истории, имеет продолжение за пределами текста, а также усиливает статус читателя как соучастника событий, а не отвлеченного реципиента. В свою очередь, географические координаты романа перебрасывают мостики между Калькуттой - Кембриджем, штат Массачусетс - Нью Йорком (а в виртуальной плоскости еще и Россией XIX в.), Образуя, как и в сборнике новелл Лагири "Толкователь болезней", удостоенной Пулитцеровской премии за 2000 г., художественный соответствие глобализирующегося життепростору настоящего. По манере повествования "Тезка" также очень отличается от ярко-колоритного письма Рэнделл с его подчеркнутой культурологической доминантой и нескрываемой сконструированность. Стиль Лагири отмечен простотой изложения, вниманием к детали, камерностью (приметы общественно-политической жизни мира на протяжении последних десятилетий ХХ в. Только упоминаются, и хотя именно общепланетарные процессы определяют, в итоге, судьбу семьи Гангули, они остаются "за кадром", не вмешиваясь у нее на уровне текста). "Традиционность" повествования сближает роман Ла- гири с классической реалистической литературой XIX в., Что, как можно догадываться, входило в авторской интенции, - в конце концов, в нем недаром пробуждается тень одного из найблискучи- ших представителей той славной когорты.

Итак, почему первенцу бенгальского инженера Ашока Гангули и его жены Ашима, которые в конце 1960-х годов стали американцами, "никак нельзя было дать другого имени?" С одной стороны, в этом "виновата" глобализация, что вызывает дисперсию даже тех этнических групп, которые до сих пор прочно укоренившиеся в традиционный уклад жизни. В тексте подробно рассказывается о бенгальский традицию предоставлять новорожденному ребенку два имени - "домашнее", для семейного пользования, и "настоящее", под которым она бугде известна в более широком мире. "Гоголь" - имя домашнее. Мальчика долго не регистрировали, поскольку его родители ждали письмо из Индии, где старейшая представительница рода, прабабушка, должна была избрать для него "настоящее" имя. Столкновение традиций показан ни в взаимонепониманием свежих иммигрантов и персонала роддома; для этих последних очевидно, что самый простой вариант - назвать ребенка в честь кого-то из родственников. Однако такое предложение ужасает родителей: "Этот знак уважения в Америке и Европе, этот символ наследственности и подражания стал бы в Индии объектом смехе. В бенгальских семьях индивидуальные имена священны, нерушимы. Их невозможно передать по наследству или разделить с кем-то еще" [ 5, 28]. Еще одно недоразумение возникает из-за требования американских чиновников дать младенцу имя в указанный срок; с точки зрения индусов, торопиться нет никакой необходимости - наоборот, чтобы не ошибиться при окончательном выборе имени, ребенок должен показать черты своего характера. Недаром гораздо позже уже сам Гоголь отстаивать мнение о том, что "людям следовало бы разрешить самим выбирать себе имена, когда им исполнится 18 лет ... А к тому пусть носят местоимениями" [5; 244-245]. Письмо из дома так и не поступил (его потеря символизирует угрозу или даже неизбежность отрыва диаспоры от материковой культуры), так пришлось записать ребенка под "домашним", "ненастоящим" именем, которое она позже сменит на другое. Трансформацию переживает и имя сестры Гоголя: названная в индийский лад "Сонали", она быстро становится более привычной в американском контексте "Соней". Таким образом, многочисленные культурные различия между евро-американским и индийским свитопросто- ром, воспоминаниями о которых пестрят предыдущие страницы романа, приобретают единого метафорично- материального выражения через категорию имени. Ее ключевую роль подчеркивается в раздумьях героя: "Жить с домашним и настоящим именами в месте, где таких различий не существует, - это действительно эмблематических передает всю запутанность ситуации" [5; 118].

Но почему все-таки Гоголь? Здесь вступает в дию другой мотив произведения - влюбленность индейцев в классическую русскую литературу. На страницах "Тезки" возникают не только названия "Братьев Кара Мазов" и "Отцов и детей", "Войны и мира" и "Анны Карениной", но и определенные смысловые переклички с этими произведениями (в частности, к последнему из них отсылает повторяемость топоса поезда, в котором происходит целый ряд семантически важных эпизодов романа и который может прочитываться как символ транзитного состояния протагониста по национальной и культурной устойчивости - он находится ни "здесь", ни "там", а в движении "между"). Прадед героя напутствует внука: "Читай всех россиян, а затем перечитывай их ... Они никогда тебя не подведут" [5; 12]. Причем здесь Лагири абсолютно верная исторической истине - существует немало свидетельств именно такого, не просто уважительного, а удивительно интимного отношения к русских классиков в Индии. (Процитирую хотя бы Раджива Ганди - "философская всеохватность" Войны и мира ", напряженный драматизм излома благородного строя, незабываемо передан Чеховым, психологические прозрения Достоевского открыли индийскому читателю душу России" [1, IV], не говоря уже об отношениях между Толстым и Махатмой Ганди). Мой недавний опыт общения с профессором индийского университета Б.Чакраборти эмпирически подтверждает этот факт. В мои задачи не входит предоставлять объяснения этому феномену, хотя можно, пожалуй, предположить, с одной стороны, глубинную близость психических структур этносов, а с другой, наличие определенных этико-эстетических соответствий в их культурах. В контексте нашей темы следует особо подчеркнуть "популярности на Востоке темы" маленького человека ", почерпнутой в основном по русской литературе» [3; 38]. (Кстати, профессор Чакраборти сообщил мне, в частности, что гоголевская "Шинель" входит в список произведений, обязательных для прочтения в старших классах школы). Поэтому, неудивительно, что аура именно этого произведения витает над страницами романа Лагири - и над жизнью Гоголя Гангули, в которое вплетены ненавязчивые аллюзии с образами как непутевого Акакия Акакийови- ча, так и егов ... "[5, 71]. Делая оттиски с их имен, одиннадцатилетний Гоголь таким образом словно приобщается к иншокуль- турной духовного наследия, заявляет о своем праве как современного гражданина мультикультурной Америки также считаться потомком пуританских предков.

В начальной школе странное имя не мешает мальчику; однако его взросления сопровождается все большим отвращением к нему - ведь оно не дает ему забыть о своей «инаковость», не дает полностью раствориться в подростковой массовой культуре США, гомогенизированной своих адептов (желание "стать как все» можно считать обязательной стадией в приобретении этническим субъектом собственного "я" - как примера приведем слова китайско-немецкой нарраторы из новеллы С.Нуньес "Чанг", которая "хотела быть полностью американской девочкой с именем вроде Сюзи Браун" [6, 366]. Этот топос расцвеченными в Лагири иронией, которая заключается, конечно, в то м, что экзотическое прозвище подростка - не индийской, как следовало бы ожидать, а российского происхождения ...

Когда Гоголю исполняется 14 лет (традиционный возраст инициации), отец дарит ему томик Гоголя (ритуальный жест, призванный привлечь сына к определенному этоса). Однако на данный момент парень уже успел возненавидеть свое неладное имя - приводятся его забавные рассуждения о том, что "другие русские писатели были бы лучше", потому что у них более приемлемы имена - "Лев, Антон, Александр ..." Цитирование отцом слов о том, что "мы все вышли из гоголевской" Шинели ", к которым он добавляет, что парень когда-то это поймет, - акт, с помощью которого он распространяет известную формулу Достоевского за пределы российского культурного континуума - не находит отклика в сознании подростка . Напротив, неприятие им имени "Гоголь" переносится а его первичного носителя, и при изучении творчества выдающегося русского в школе (речь идет, в частности, о "Шинель") он пытается игнорировать как информацию о писателе, так и его текст. "Прочитать повесть, по его мнению, означало бы отдать долг своему тезке, то принять имя "[5;92].

Следующая стадия в жизни юного Гангули - поступление на архитектурный факультет престижного Йельского университета - сопровождается решительным шагом: изменением имени. В новой жизни он не хочет быть Гоголем; поменяв на всех документах свое одиозное имя я на индийский (Никхил), он чувствует, что за этим стоит и "изменение идентичности", что его поступок влечет за собой отказ от прошлого. "После восемнадцати лет пребывания Гоголем два месяца в качестве Никхи- ля сказываются как слишком короткий, недостаточно весомый срок ... Иногда он все еще чувствует свое старое имя я, это происходит внезапно и болис- но" [5; 105]. Имплицитно аналогия с ампутацией конечности и дальнейшими миражной болями в ней свидетельствует о позиционировании имени как существенной части психосоматической системы личности. В конце романа Гоголь констатирует для себя, так и не смог избавиться от своего "случайного" имени, которое "определяло и огорчало его на протяжении стольких лет. Он пытался исправить эту случайность, эту ошибку. Но было невозможно полностью изобрести себя заново, оторваться от этого неподходящего имени "[5; 87]. Здесь явно угадывается авторская лукавая улыбка по ограниченности нашего (и персонажа, и читателей) скучного материализма - нам напоминают, что вера наших предков в том, что имя - не досадная случайность, а магическая необходимость, возможно, не так уж и примитивно- архаичная ...

В роман введено пародийную сцену посещения Гоголем / Никхил семинара по проблемам индийской идентичности, где "они все время говорят о какой-то маргинальность" [5; 185]. Он скучает, потому что ему как конкретному человеку, как отдельную личности не под силу применять к себе теоретические мудрствования социологов, тем больше их гротескное профессиональное сокращение для обозначения таких, как он: ABCD (то есть "рожденный в Америке запутанный индус»). Когда участник дискуссии провозглашает, что "с телеологической точки зрения, ABCD не способен ответить на вопрос" Откуда ты? "(Там же), он осознает, что никогда не думает о прародинев индийских терминах - как о "Дэш", она для него, как для всех американцев, "Индия". Нельзя обойти вниманием и иронию, присутствующую в выборе протагонистом "настоящего" имени: ведь "Никхил", во-первых, своим сходством с российским "Николай" снова отсылает к тому же Гоголя, мистической связи с которым герой отчаянно (и, очевидно, бесполезно) пытается избавиться, во-вторых же, его фонетическая форма неизбежно ассоциируется с латинским "nihil" (ничего). Возможно, на этом этапе своего личностного становления Гоголь / Никхил, который разорвал нити единения с традиционной культурой предков, но не смог адекватно вплести себя в узор американского мейнстрима, действительно является "ничем", пустотой в плане своей социокультурной принадлежности к определенной группе? Однако вопрос самоопределения ставится в романе шире - говорится скорее об изобретении в себе источников общности не с какой группой, а с человечеством. Функцию инструмента поиска для различных персонажей романа выполняет "третья культура».

Параллельный (женский) вариант конструирования индо-американской идентичности представляет интеллектуалка Моушуми, неудачный брак с которой Гоголь, оглядываясь назад, видит как попытку обоих "найти утешение в их совместном мире", разрушения которого оба ожидают со смут- ком. Моушуми, что действительно делит с Гоголем детские воспоминания о бенгальские традиции, изучает французскую литературу - это ее средство отстраниться, "видчужитися" от слишком близких и поэтому проблематичных индийских и американских культурных практик. "Погружение в третий язык, третью культуру было для нее убежищем - в отличие от всего американского или индийского, она могла подойти к французскому без чувства вины, или недоверия, или каких-либо надежд. Было легче повернуться спиной к двум странам, которые могли пред "явить на нее права, ради третьей, которая не имела к ней никаких претензий" [5; 214]. Это намек на возможность подобного пути и для Гоголя - для него "третьей культурой", посредником на пути к общечеловеческому может стать русский. ности, преемственности духовного опыта. И в первый раз героя не радует мысль о том, что вскоре не останется никого, кто мог бы назвать его "неудачным" первым именем, а потом, "независимо от того, как долго он сам проживет, Гоголь Гангули раз и навсегда исчезнет с губ близких людей, а следовательно, прекратит свое существование "[5; 289]. Взявшись, наконец, за книгу, впервые сопоставив жизненные координаты Николая Гоголя со своими герой открывает первую страницу "Шинели" и погружается в чтение. Именно здесь нарратив делает пролептичний прыжок - за несколько минут зайдет мать, позовет его вниз, к гостям, жизнь вернется в привычную колею - "Однако теперь он начинает читать" [5; 291]. Финальная точка.

Таким образом, сделан первый шаг не только к пониманию отца, "тихо, молчаливо, терпеливо продолжает жить внутри этих страниц" [5; 290], но и к принятию в себя гетерогенных культурных компонентов, чьи различные комбинации, постоянно варьируясь, образуют текучие и подвижные идентичности современности. Воплотившись в имени одного из самых гуманных представителей человечества, идея необходимости продвижения к общечеловеческого горизонта, а не перечеркивая, а используя возможности множественных культурных струй, питающих современного субъекта истории, находит в романе Лагири убедительное художественное решение.

Гринцер П.А. Эпохи взаимодействия литератур Востока и Запада. - М., РГГУ, 1997.

Мелетинский Е. Поэтика мифа. - М .: Наука, 1976.

Lahiri J. The Namesake. - Boston-N.Y., Houghton Mifflin, 2003.

Nunez S. (1993). Chang // Growing Up Asian American. An Anthology. Ed. by M.Hong. N.Y .: William Morrow and Co, pp. 359-377.

Загрузка...